Время неблагих. Книга третья - Максим Андреевич Далин
— Я загадала, мессир Индар, — нежно сказала Глейза. — Много хорошего загадала… а что загадаешь в полнолуние, часто сбывается.
— Хорошо успели, милая леди, — сказал Индар. — Прошла последняя ночь, луна пойдёт на убыль. Признателен вам. За добрые слова… и за то, что вы пели здесь. Оно скажется, я чувствую. Что-то вы здесь сильно изменили, когда пели… Однако, пора идти, ягнятки, иначе я совсем растеряю мужество и не отпущу вас вовсе.
Он так и проводил нас до самой станции. Не знаю, насколько для проформы нас провожали офицеры, но Индар по-настоящему хотел — и по-настоящему проводил. Как уходящих в опасный путь друзей. Он был странный, скрытный и не слишком-то со мной резонировал… но я почувствовал, что грустит и тревожится он совершенно неформально и искренне.
Платформа между посёлком и лесом, стоящим тёмной стеной, и довольно-таки обшарпанный состав с двумя пассажирскими вагонами и полудюжиной грузовых, из которых солдаты ещё выносили какие-то тюки и коробки, показались мне каким-то совершенно угарным контрастом с роскошным вокзалом в святоземельской столице и экстренным поездом в гербах и коронах. Никаких торжественных построений перелесцы устраивать не стали… и это, по-моему, было, скорее, правильно… Зато, когда мы уже шли к вагону, на перрон выскочил Хоран с охапкой веток огневики и тех самых тёмных хризантем. Где-то тут они росли, наверное.
— Позвольте вручить, ваша светлость? — обратился он к Индару.
— Да уж вручай, — хмыкнул Индар. — Всё делается с бухты-барахты…
— От бронебыков, — сказал Хоран, протягивая букет августейшим. — На удачу.
Глейза улыбнулась, взяла букет, Лэрик протянул руку — Хоран пожал, закашлялся и отвернулся.
— Мы приготовили для вас три купе, мессиры и леди, — сказал, открывая вагонную дверь, проводник в военной форме. — Чтобы вам было удобнее.
— Спасибо вам, — сказал Лэрик. — Спасибо.
Мы вошли в вагон, за нами — Эдна и Дэймен. Тут, конечно, ездили военные, ну, разве что — быть может, командированные офицеры. То есть, вагон первого класса, да — сильно не новый, не перегруженный удобствами. Матрасы на откидных койках лежали, свёрнутые в рулоны — и пахло… железнодорожно… Не знаю, представляли себе августейшие, что когда-нибудь окажутся в таком купе, или они не могли этого себе представить.
Но купе мы, конечно, заняли одно. Разойтись сейчас совершенно не было сил.
Глейза положила букет на стол. Запахло осенью, дождём и цветами.
— Интересно попробовать туда подняться, да? — сказал Лэрик, похлопав по верхней койке.
— Главное — не грохнись оттуда, крошка-принц, — ухмыльнулся Рошер.
Изобразили какой-то намёк на веселье. Когда паровоз закричал и поезд тронулся, махали в окно стоявшим на перроне, улыбались и всё такое.
А потом развернули один матрас, сели на него, обнялись, смотрели друг на друга, а не на леса в тумане за вагонным стеклом. И так заснули — сидя, обнявшись, совсем неудобно, но по-другому бы и не вышло.
Глава 22
Мы проспали почти целый день.
Нас будила Эдна, чтобы мы хоть кавойе выпили, но это привело только к тому, что мы с Лэриком только перебрались на другую койку, чтобы стало немного посвободнее. Лэрик и не подумал подниматься наверх, а дрых у меня на плече, а я улёгся боком на свёрнутый матрас. Мы уже начали привыкать к тому, что лучше спать неудобно, но как можно ближе друг к другу — потому что благодать поддерживала и грела, а ещё потому, что не так тревожно.
Хотя от благодати Лэрика мне снилась Ильсора, очень достоверно: как она меня поцеловала в вагоне… как я рисую на ней защиту своей кровью… её духи, запах котёнка от волос, тепло и ещё всякое хорошее… и я проснулся с мыслью, что было бы чудовищно обидно ни разу даже не поцеловаться с Ильсорой по-настоящему, не говоря уже…
Что я могу и не успеть никогда.
А как обидно умереть в нашем возрасте-то… Рошеру и Глейзе ещё повезло сравнительно… а у Лэрика фаворитки были… Я вдруг понял, что тоскую по Ильсоре нестерпимо, аж больно. Что помню все мелочи, что меня вообще больше ничто в ней не раздражает и не бесит — и пусть она надувает губы, и вредничает, и хихикает. Всё это мило и чудесно… и, наверное, потом было бы ещё лучше. Она ведь обещала меня ждать, балбеса, а я ничего ей толком не сказал.
Ничего по-настоящему доброго.
Мне пришло в голову, что надо письмо ей написать. А блокнот вместе с тетрадями Сэдрика — в рюкзаке. Я стал вставать — и Лэрик, который спал головой у меня на боку, проснулся недовольный, как кот, которого с колен согнали.
— Да что ж тебе неймётся-то, Валиен… ни днём, ни ночью нет покоя…
— Ты спи, я сейчас…
Но он сел, жмурился, зевал и мотал головой. Рошер и Глейза на койке напротив спали ровно так же, как на койке в «Мираже» — уже научились умещаться удобно, мы их не потревожили. А в купе было почти темно, поезд шёл сквозь сплошной дождь, и леса уже стояли почти чёрные — мы проспали южную рыжину, выехали из той осени, что была потеплее… А может, это заморозки и туман сбили последние листья, кто знает.
Писать письмо теперь, когда Лэрик не спит, я раздумал. Успею. Но точно напишу.
— Лэрик… это… а ты влюблялся, ваше высочество?
Лэрик взглянул на меня поражённо.
— Валиен, тебя укачало?
— Нет, правда?
Лэрик сморщил нос — и вообще сделал такое лицо, будто у него зуб разболелся.
— Ты же знаешь всё о моих делах, — сказал он еле слышно. — Больше, чем старшая. В кого влюблялся, ты что, головой ударился? Ты ещё у Глейзы спроси, влюблялась она или нет… мы же белые, бездна! Благодать! Нам влюбляться отродясь не давали, ты пойми. Нас хватали и тянули. Одно неловкое движение — и всё, у тебя уже кто-то на шее висит…
— А… ну да…
— И перспективы у меня в мирное время были такие, если тебе интересно. Принцесса девятиозерская… старшенькая этого Тиана, возраста малютки, маленький эльф такой. Улыбается, как голодный удавчик. Любая принцесса приморская, там их две одинаковые