Таксист из Forbes 10 - Ник Тарасов

или аппарат, я не знал и не спрашивал, потому что своё получал ещё у входа, аплодисментами и фамилией на экране. Спасибо приходило раньше денег, и я привык к этому до того, что перестал замечать. Сегодня мне вернули пакет, и я узнал, что помощь и спасибо разделяются, как счёт в ресторане, и что вторую половину человек тебе не должен, и мысль была неудобная, потому что я узнавал в ней себя за всю ту жизнь целиком.

У детского стола мать девочки перебирала мои покупки. Колготки, навязанные мне в магазине, она взяла обе пары. Я к ним не пошёл.

Мужчина отошёл от стены. Шёл он медленно, вдоль столов, у вешалки постоял и только потом снял с плечиков куртку Кирилла, подержал на весу и стал надевать.

Куртка села. Плечи пришлись на место, рукав дошёл до косточки на запястье, он поднял руки и опустил.

— Нормально сидит, — сказал он женщине с тетрадью, которая на него смотрела. Мне он этого не говорил. — В понедельник в администрацию идти, по бумагам на жильё.

Спасибо он не сказал ни мне, ни женщине с тетрадью. Застегнул молнию до половины, проверил карманы, как их проверяют в новой куртке, и остался в ней. Вчера Лера держала эту куртку на чердаке дольше, чем чайник, а сегодня её носил человек, который не знал про неё ничего, ни Суздаля, ни Юли, и лучшего с ней случиться не могло. Мне этого хватило, я даже удивился, насколько.

Уехал я в начале второго. Барон разлегся на освободившемся заднем сидении и уснул раньше моста.

* * *

Ещё в пятницу вечером, когда на этаже остался он один, Вельский получил подтверждение от внешнего хранителя.

Письмо было коротким и без единого лишнего слова, как и всё, что приходило с той стороны. Части, необходимые для процедуры восстановления резервного канала, согласованы. Служебный доступ подготовлен и будет открыт по регламенту. Подписи под письмом не было, стояла отметка учёта, и её было достаточно.

Он прочитал письмо дважды, потом открыл сейф, где с ноября лежало устройство в футляре, а рядом папка, из которой он с весны не вынул ни одного листа. Проверил, что всё на месте, закрыл сейф и вернулся к столу.

На экране он открыл журнал канала. Журнал был чистый. Последняя запись стояла от октября прошлого года, от проверки, которую Викторов проводил перед отъездом. Регламент этой проверки Викторов когда-то правил сам, карандашом, вычёркивая лишние слова, и Вельский тогда перепечатывал за ним страницу три раза. После октябрьской записи в журнале не появилось ни одной строчки.

Сообщения от имени Викторова в этот вечер ещё не было.

Вельский погасил настольную лампу. Остальные в офисе давно погасли сами.

Миксер стоял у ворот ангара с восьми, и барабан у него крутился.

Я приехал в девять, один, Барон остался дома, Лера уехала на работу раньше меня. Воскресенье прошло тихо, я подтянул петли на калитке вольера и больше ничего не делал, и голова за два дня отпустила почти до нормы. Площадка на месте крайнего бокса была видна от шоссе: колышки, шнур, стопка досок, щиты опалубки по трём сторонам, а четвёртую сторону Крыловские добивали при мне. Двое держали щит, третий загонял распорки, Крылов стоял над ними и говорил, куда бить. Палыч тоже тут был.

Толян встретил меня у миксера.

— Ген, привет! Ты прикинь, он к восьми пришёл. Крылов заказывал к десяти, я сам слышал, как он диктовал. У них там диспетчер, у диспетчера окно, окно у него было на восемь, и вот он тут.

Водитель сидел в кабине с открытой дверью и курил на улицу. Лет пятьдесят, кепка, руки на руле, будто он ещё ехал. Я видел его целиком, с той минуты, как вышел из «Киа». Ржавчина, ровным слоем по всему полю, как на кузове, который простоял зиму под открытым небом, и во рту у меня стало железно, будто я прикусил щёку. Под ржавчиной лежал серый туман, мокрый асфальт, и туман был старше злости: он встал в четыре утра, и это был у него второй рейс, а злость появилась здесь, у наших ворот, вместе с недобитой стороной опалубки.

— Час стою, — сказал он мне, не выходя из кабины. — Мне за рейс платят. За то, что я тут кручу, не платит никто. Грузили меня в полвосьмого, бетон с добавкой, живёт два с половиной часа, сегодня жара, значит, два. Через полчаса он у меня схватится, и я его повезу обратно на завод, а завод выставит счёт вам, потому что я приехал по заявке, по времени, и приёмка не готова.

— По времени было десять.

— По моей путёвке восемь. — Он достал из-за козырька бумажку и показал мне через открытую дверь, не отдавая в руки. — Вот. Восемь ноль-ноль, «Диагност», Московское шоссе. Кто вам там что диктовал, это вы с диспетчером разбирайтесь. Я стою, бетон стоит, и оба мы стоим за ваш счёт.

Толян открыл рот, я тронул его за локоть. В прошлой жизни там тоже кто-то приезжал раньше, кто-то не был готов, и вопрос всегда сводился к одному: чей простой. Простой всегда чей-то. Так было всегда.

— Сколько по бумаге простой?

— Первый час включён. Дальше по тарифу, за каждый.

— Значит, первый час вы отстояли за так, а дальше мы вам должны, и спорить не будем. — Ржавчина у него не ушла, но перестала расти, и железо во рту стало тише. — Теперь так. Три стороны готовы, Палыч диагонали снял. Четвёртую добьют минут за двадцать, вы за это время как раз бетон не потеряете. Начнёте лить с дальнего угла, с готового, у вас лоток куда достанет?

Он посмотрел на площадку. Долго, прикидывая, потом выдал:

— До середины достану. Дальше тачками.

— Тачки у нас есть. Крылов, тачки есть?

— Две, — сказал Крылов, не оборачиваясь.

— Две тачки. Мужики будут возить. — Водитель бросил окурок и вышел из кабины, и тогда я увидел, что он выше меня на голову.

Он кивнул и пошёл к лотку. Серый туман остался, ржавчина сошла до тонкой полосы у края, и во рту у меня стало просто сухо. Толян стоял рядом и смотрел на меня.

— Ты ему заплатишь за то, что он приехал не вовремя?

— Я ему заплачу за то, что бетон окажется