Патриот. Смута. Том 20 - Евгений Колдаев
Сказал он это на русском, и я улыбнулся ему в ответ.
— Да. А тебе, барон, говорит о чем — то письмо, написанное мне якобы от шведской стороны, но пришедшее почему-то из Новгорода.
Он нахмурился, задумался. Я был уверен, это не игра. Он вспоминает. Все же человек не молодой, память могла подводить его.
— Да, думаю да. — Кивнул он, продолжил говорить на русском. — Вижу, как и писал мне Алистер Мюррей, ты человек весьма неординарный. Твои условия… — Он вздохнул, посмотрел на недовольно уставившегося на него принца. — Твои условия очень неприятны. Но… Но по факту же мы ничего не теряем. Ведь так?
— Почти. Но приобретаете очень и очень многое. Примерно все то, о чем мы и говорили с Алистером Мюрреем.
— Господа! — Густав Адольф начал подниматься. Голос его вновь звучал очень и очень встревоженно. Ему вновь стало страшно за свою жизнь. Ведь если я договорюсь с этим стариком, то возможно все то, о чем договорились мы, можно будет забыть. Если это может сделать Габриэльссон, то зачем мне молодой принц? Да и не только мне, но и этому аристократу? — Прошу говорить при мне на том языке, который я понимаю. Я требую, господа!
— Прошу простить меня, мой король. — Оксеншерна склонил голову. — Я думал, что для Игоря Васильевича это более привычно. Я…
— Что за Алистер Мюррей? — Произнес принц надрывно.
— Наш общий знакомый, Густав Адольф. — Я попытался успокоить его. — Так случилось, что мы с бароном связаны более ранними делами. Но! — Мне пришлось повысить голос, чтобы дать понять. Я не собираюсь его убивать или делать что-то противоестественное. Повторил для верности. — Но. Наши с тобой переговоры и договоренности это никак не затрагивает. Я думаю вам, а может быть и нам с твоим полководцем, нужно будет обсудить некоторые детали.
— Да. Думаю да. — Голос Густава Адольфа звучал упаднически.
То, что Оксеншерна вмешался в наш разговор, сводило его с ума. Это я видел по глазам, по поведению. Ему казалось, что здесь и сейчас он решает проблемы Швеции. И он действительно спасал себя. Скорее всего в панике разгрома, который ему могла нанести моя армия, его ждала только смерть. В простом отступлении, бегстве, даже если бы многие выжили, и на сам маневр решились бы поздним вечером или ночью, удирая от моего войска, тоже не было смысла для принца. Он вел войска победить. Проигрывая, он лишал себя всего. В том числе и жизни. Раз у него столь тяжелые отношения с риксродом. Если он не получит хоть каких-то очков статуса и важности за счет побед, то ему конец.
Москва. Кремль. Здание приказов
Князь Дмитрий Пожарский чувствовал себя не в своей тарелке. Он был воином до мозга костей, но не политиком. Воеводствовал, руководил полками. Да, опыта в управлении большими силами не имел, но шел к этому. И считал верным именно такой путь для достойного человека. Нет, он не считал бояр ниже себя. Как можно, они люди высокие, представители древних могучих родов, но что-то внутри него подсказывало, нет, гордыню то они не смирили, отечеству, государю, который его олицетворяет, служат как-то не так, и из этого растут корни Смуты.
Несколько дней назад слушал он речи человека, выше которого, пожалуй, только сам царь, которого на Руси на земле московской нет. Слушал и зло разбирало его. Ведь обсуждали они то, что должно на Соборе обсуждать.
Предлагал им боярин какого-то человека. Предлагал обмануть московитов.
Да, Пожарский не был знаком с Игорем Васильевичем. Но по тем словам, что слышал и от стрельцов и от людей служилых, и просто идя по улицам столицы по каким-то своим делам, разговаривая на торге, сердце его все сильнее полнилось уважением к этому человеку. Явился из Поля, привел войска, дело недоброе. Был же царь у нас. Но так получалось по словам, что царя — то травили. Мстиславский травил. И выходило, что и Скопина травили, о чем на Москве речей много было. Отравили до смерти. И поговаривали, что Воротынский тут не в стороне стоял. Ведь у него на приеме все это случилось, в его доме. А как без хозяина — то яд применить? Пищу — то его люди подают, яства они готовят, и напитки подливают тоже они.
Сидя за столом среди других во время представления им Ивана Симеоновича, гадко себя ощущал Дмитрий. Ой гадко.
Казалось в недобром деле замешивают его. Побуждают встать против иного претендента, который убрав от трона Мстиславских, Шуйского болезного пощадил, в монастырь отправил, и сам на трон не сел. Собор велел собирать, и что? Ждал? Нет. Воевать пошел, ляха с земли нашей гнать. И как? Прогнал! Да так прогнал, что сам король теперь в кремлевских застенках сидит. Жигмонт, видано ли? А потом что? Вернулся? Нет. Узнал, что на севере беда, что Новгород и Псков что-то не поделив воюют, что там банды упыря Лисовского лазают и жгут все что только могут, грабят и разор всякий наводят. Взял людей и на север пошел. Послал ли в Москву он злобных надсмотрщиков, спалил ли столицу, чтобы заговора тут пока не было? Нет. Наоборот, уберег от пожара, который люди Мстиславского затевали. Казаки Заруцкого пришли малым числом. Сидят тише воды, ниже травы. Воротынского, крупного боярина вернул.
И чем он ему отплатил?
От осмысления всего этого на душе Дмитрия было ой как недобро, и на исповеди сказал ему сам патриарх слово свое. Так сказал, что не прибавить не убавить.
И вот он, князь Дмитрий, сидит в здании приказов. Здесь люди, которых сам Игорь Васильевич поставил за порядком смотреть. Простые люди, не знатные, не родовитые, но дело свое знающие и делающие. И не плетущие в отличие от самой высокой знати, бояр, интриг. И за кого встать? К кому приткнуться? По месту людям поверить, кто это место по праву крови высокое занимает и славное. Или тем, кто стоял подле человека, от иноземцев и отравителей землю нашу очистившего? Да простых, но за порядком хорошо следящих.
— С чем пожаловал? — Григорий с тяжелым вздохом спросил у князя второй раз.
Тот как-то уж больно был напряжен, погружен в свои мысли. Пришел, поздоровался, сказал что с разговором, ну и сел. Сел и молчит. А у бывшего подьячего дел — то не мало. И с каждым днем все больше. И мыслей. Ой много мыслей в голове его. И с каждой новой вестью все больше.
Сейчас вот приходилось