Укротитель Драконов V - Ярослав Мечников
Она подошла ещё ближе. Теперь ледяные осколки в её глазах снова поймали огонь лампы.
— Хочешь быть Громовым, придётся брать серьёзные решения своими руками. Пока ты каждый раз относишь их деду, ты узнаёшь его волю, вот только собственная остаётся в тени.
Слова задели. Наверное, потому что часть правды в них была. Я действительно шёл к деду со всем, что могло разрушить Очаг. Он дал мне место под крышей, прикрыл перед Ветряными и принял уже после того, как услышал достаточно странных вещей. Желание посоветоваться с ним выглядело естественным и всё-таки Пряха снова подсвечивала два края одной тропы: передать решение старшему или принять его сейчас, рядом с ней.
Я посмотрел на Кар-Роха.
Каменный лежал возле раненого грозового и сохранял между нами открытый канал. Через него уже прошла чужая память. Целостность оказалась слабой, образы распадались, однако главное мы увидели. Пропавший ветер, неподвижный снег, ужас Кайра. Теперь грозовой почуял в моих жилах знакомое присутствие, значит, связь между присутствием и и моими серыми жилами — существовала хотя бы для него.
Пряха могла назвать её словами, а Совет потом выбрал бы свое толкование. А вот Кар-Рох умел передавать мне саму память, пусть кусками и с ошибками, да и Грозовой лежал рядом. След в моём теле тоже никуда не делся.
Третья дорога всё это время была у меня под ладонью. Я мог снова поговорить с грозовым через Кар-Роха. Осторожно, без требования возвращаться в самую страшную часть полёта. Показать ему серые жилы и дать самому указать, что именно он узнал. Потом сравнить его ответ с тем мгновением в открытом канале. Возможно, Система тоже сумеет поймать сходство, когда контакт станет прямее. А если не сумеет, у меня хотя бы появится собственное понимание. Пока я располагал словами Пряхи и своим страхом в тот момент. Для решения этого было мало.
Кар-Рох повернул ко мне голову, по Нити пришёл вопрос. Я ответил образом серого поля, затем показал чужого грозового и собственную руку. Каменный долго смотрел, после чего опустил нос к снегу между нами. Согласие вышло осторожным, с тяжёлым недовольством. Я погладил тёплую пластину и повернулся к Пряхе.
— Сейчас отвечать тебе не стану, — сказал я. — Сначала сам поговорю с Грозовым через своего дракона.
Пряха прищурилась. Несколько мгновений она смотрела на меня так, будто такого ответа действительно не ожидала. Затем отступила на шаг, перевела взгляд на Кар-Роха и раненого грозового, после чего тихо рассмеялась.
— Даже интересно стало. Я положила перед тобой две приманки, а ты не пошёл ни за одной. За добычей собрался. Хороший выбор, наследник. Неплохой.
* * *
Рэн сидел на краю постели, глядя в узкое окно, за которым ветер время от времени проносил снег. Отсюда была видна часть крыши соседнего дома; на её гребне держалась полоска света из чужого очага, и он уже довольно долго следил за ней, хотя сам едва ли сумел бы объяснить зачем. В комнате было тепло. Остывающий камень возле жаровни тихо потрескивал, напоминая о себе всякий раз, когда Рэн начинал слишком глубоко уходить в собственные мысли.
Он по-прежнему любил жену. С этим за прошедшие годы ничего сделать так и не удалось, хотя всё необходимое для забвения у него вроде бы имелось. Столица охотно занимала человека до последнего свободного часа, а после очередного заседания Совета оставалось достаточно усталости, чтобы заснуть сразу, едва коснувшись головой подушки. Рэн научился пользоваться этой усталостью и почти перестал задерживаться в Тэр-Ашт, сохранив лишь ту глубину погружения, которая требовалась для работы с Тхар-Гхором.
У Ясной Степи были свои опасные свойства. Она давала встречам с ушедшими такую убедительность, что человек постепенно начинал ждать следующего погружения с утра, ещё прежде, чем успевал осмотреть собственный дом. Рэн напоминал себе об этом всякий раз, когда в белом пространстве возникало знакомое движение головы. Достоверность ощущений ещё ничего не доказывала. Поле хранило слишком много чужого, чтобы безоговорочно доверять каждому явившемуся лицу.
Даже Гром в последние годы всё чаще забывал возвращаться вовремя. После смерти Хан-Раха отец подолгу сидел в Чаше Молчания, пока дела Очага понемногу переходили к Айре, а Ветряные присматривались к освобождавшемуся месту. Рэн видел, куда это вело. Под стопами оставался настоящий камень, здесь людям требовалось пережить зиму, и именно здесь следовало удерживать своё внимание.
А обещание, данное когда-то жене, всё равно вспоминалось.
Они тогда говорили о верности после смерти с той лёгкостью, которая бывает у молодых всадников, недавно почувствовавших силу собственной Нити. Рэн хорошо помнил её ладонь на своей груди. Помнил уверенность, с которой согласился, будто заранее знал, каким окажется каждый оставшийся год.
Лирра.
Имя отозвалось почти вкусом — терпкой зимней ягодой, которую согрели во рту и раскусили слишком рано. Он редко позволял себе произносить его даже мысленно.
Рэн вдохнул глубже, провёл ладонью по обнажённой груди и задержал пальцы на старом шраме. Тот проходил под ключицей, стягивая кожу возле плеча. После боя со всадником, сумевшим подвести своего дракона вплотную к Тхар-Гхору, рана затягивалась долго; Рэн тогда несколько дней лежал на границе, откуда его вытягивали через Нить, пока Владыка почти непрерывно звал своего человека. Шрам с тех пор побелел, а вот то, что болело глубже, сохраняло прежнюю свежесть, стоило только вспомнить имя.
Ему случалось сердиться на себя за это. Повелитель на одном из сильнейших драконов Вертикали, человек с местом в Совете, он всё ещё нуждался в простом присутствии женщины рядом и хорошо понимал, насколько эта нужда делала его уязвимым. В столице её замечали быстро. Там женщина могла коснуться руки мужчины и за следующим глотком вина осторожно выяснить, какое назначение освободится к весне. Даже короткая близость обрастала ожиданиями, которые потом приносили к нему через родственников.
Особенно раздражало то, как старательно ему позволяли считать себя желанным. Рэн слишком часто слышал продолжение подобного признания уже на заседании Совета, из уст чьего-нибудь брата.
За спиной мягко прогнулась постель. Женская ладонь легла поверх его руки, задержавшейся на шраме, и некоторое время они сидели так, пока Рэн смотрел на бледные пальцы, хорошо знакомые ему ещё с юности.