Кремлевский гамбит 1 - Владимир Неровитов
— Добро пожаловать в Соединенные Штаты, господин Генеральный секретарь, — с самой любезной улыбкой произнес Киссинджер, делая шаг навстречу и от души пожимая крепкую руку Брежнева. — Президент Никсон с нетерпением ждет вас в Вашингтоне.
Брежнев видел Генри Киссинджера насквозь. Он не без оснований считал его главным хитрецом планеты, но уважал за то, что американский советник по национальной безопасности при любых раскладах ставит во главу угла интересы собственной страны и народа. Не идеологические конструкции, а долгосрочные стратегические интересы.
Возможно, если бы не этот прагматизм, который в Америке называют realpolitik, у них с Никсоном так ничего бы и не вышло. Но геополитические амбиции Киссинджера, его ревность к успехам Эгона Бара сыграли свою роль, и вот советский Генсек — уже желанный гость на американской земле. Брежнев с досадой подумал о том, что хотел бы обладать хотя бы частью подобной свободы в принятии решений.
— Спасибо, господин Киссинджер, — ответил Леонид Ильич через своего личного переводчика Виктора Суходрева, пристально вглядываясь в лицо главного американского стратега. — Мы прилетели с хорошими намерениями. Надеюсь, и у вас они такие же.
Генри Киссинджер понимающе наклонил голову. Все выглядело безупречно — вспышки сотен фотокамер, улыбки, рукопожатия, идеальная сцена большой дипломатии — именно так, как советник и планировал. Брежнев, садясь в бронированный черный лимузин, чувствовал: это лишь начало, американцы будут стараться изо всех сил, и основная программа гостеприимства еще впереди.
Советник по национальной безопасности любил Брежнева за то, что тот оказался на своем месте в то самое время. Киссинджер внимательно следил за советским политическим Олимпом и раз за разом приходил к одному и тому же выводу: с Брежневым миру повезло. Генсек умел мыслить глобально, не замыкаясь в установленных рамках. Он был не только смел, но и чрезвычайно опытен в изощренных аппаратных играх. А столько лет держать в ежовых рукавицах такую сложнейшую структуру, как советское Политбюро, по мнению мастера политического компромисса, в текущем моменте больше не мог никто.
* * *
Напольные часы в массивном дубовом корпусе глухо отсчитали половину десятого вечера. В кабинете Юрия Владимировича Андропова по-прежнему царил полумрак, направленный свет давала лишь старомодная настольная лампа с зеленым стеклянным абажуром. Шторы были задернуты настолько плотно, что терялось представление о сезоне и времени суток.
Андропов сидел неподвижно, откинувшись на высокую спинку темно-серого кожаного кресла. На его бледном, утомленном лице не отражалось ни единой эмоции. Секретная папка без надписей заметно увеличилась в объеме: система работала и давала первые результаты. Андропов рассчитывал завершить основное расследование в течение недели — как раз к возвращению Леонида Ильича. Несколько осложняло ситуацию то, что действовать требовалось в обстановке строжайшей тайны, чтобы ни один замазавшийся персонаж не понял, что земля уже горит под ногами.
Особенность момента заключалась в том, что враг, которого он искал, сидел не в Лэнгли и не в Пентагоне. Враг занимал высокие советские кабинеты, носил генеральские и маршальские погоны и имел доступ в коридоры высшей власти. Изолировать изменников силой, с шумом и автоматчиками, означало признать перед всем миром: в руководстве ядерной сверхдержавы раскол. Допустить этого Андропов не мог. Мятежников нужно было душить аккуратно, по одному, лишая их связи, влияния и возможности сделать ответный ход.
В дверь негромко постучали. В кабинет бесшумной танцующей походкой вошел помощник председателя по особым поручениям полковник Николай Иванович Дохненко.
— Смотрю, Николай, ты себе не изменяешь, — вместо приветствия заметил председатель.
Николай Иванович никогда ничего не записывал, он не доверял бумаге. Все свои открытия и умозаключения помощник предпочитал держать в голове. Андропова это периодически злило, но сегодня он чувствовал полную солидарность с подчиненным. Было бы непростительно допустить утечку из-за нелепой случайности.
— Юрий Владимирович, — почти шепотом произнес Дохненко, — в четверть десятого во Внуково-2 приземлился спецрейс из Берлина. На борту находился офицер связи из штаба ГСВГ. По внешним признакам — обычный фельдъегерь. Но прилетел он внезапно, вне утвержденного графика. Курьер сел в штабной автомобиль и сейчас движется по Ленинскому проспекту в сторону центра. С кем именно он планирует встретиться и что за груз находится в его запечатанном портфеле, мы пока не знаем.
— Куда, по-твоему, он держит путь?
— Полагаю, у него два варианта, Юрий Владимирович, — Дохненко на секунду задумался, освежая в памяти схемы правительственных маршрутов. — Либо он свернет на Фрунзе в Министерство обороны, либо направится на Котельническую, где живут некоторые наши… любители острых ощущений. Ведут аккуратно, три машины сопровождения меняются на каждом перекрестке. Курьер уверен, что идет по чистому коридору.
— Мне бы хоть долю подобной уверенности, — после паузы произнес председатель. — А если это пустышка, Николай Иванович?
— Можно, конечно, предположить, что у него в портфеле коробка вишни в шоколаде… Но для чего?
Андропов колебался. Его беспокоило ощущение искусственности происходящего. Неясное чувство, сопровождавшее его с самого обеда, наконец-то оформилось в четкую мысль.
— Николай Иванович, снимай наружку, — приказал председатель.
— Простите, Юрий Владимирович? — встрепенулся Дохненко.
— Снимай. Пусть едет, куда только глаза глядят.
Глава 3
ГЛАВА 3
ОПАСЕНИЯ И СОМНЕНИЯ
Взгляды всех новостных агентств и телекомпаний мира были прикованы к визиту советского Генсека в США. Запланированный к подписанию договор о предотвращении ядерной войны будоражил умы. Некоторые особо романтичные головы даже надеялись на то, что благодаря новым веяниям в международной политике эпоха ядерного противостояния навсегда уйдет в прошлое. Другие относились к советско-американскому роману с изрядной долей скептицизма.
Стрелец, как и большинство советских людей, внимательно смотрел выпуски вечерних новостей, профессионально изучал каждую деталь, каждого персонажа, вслушивался в каждое заявление. Брежнев, надо отдать ему должное, чувствовал себя в Вашингтоне как рыба в воде. Он не просто демонстрировал миру максимальную степень открытости — он действительно был таким. Леонид Ильич много шутил, напрямую контактировал с американскими гражданами, обмениваясь крепкими рукопожатиями и общими фразами, смысл которых был понятен даже без переводчика.
Президент Никсон, глядя на своего советского коллегу, даже представлял его в роли какого-нибудь успешного американского политика в период предвыборной