Второй шанс для Лекаря. Том 7 - Алексей Аржанов

— Выезжаю во вторник на рассвете, — сказал я. — Два дня мне нужны, чтобы сделать пакеты и сдать здесь все дела в надёжные руки.

— Найди мне его там, Михайло, — сказал барон.

Сказал он это ровно, по-командирски, и только пальцы, которыми он опирался о стол, побелели на костяшках.

— Он меня сам найдёт, Пётр Кузьмич, — ответил я. — Осенью, перед моим отъездом, я ему сказал, чтобы искал госпиталь, где меньше всего кричат. Там я и буду.

Павел, так и сидевший над шахматной доской, стукнул палкой об пол.

— Была бы нога, поехал бы с тобой.

— Твоя война нынче в Москве, — сказал я. — У Вареньки.

Настя за всё это время не проронила ни слова. Она стояла у окна над листом с планом дома и держалась обеими руками за край подоконника.

— Надолго? — спросила она, когда все замолчали.

— К июлю буду дома, — ответил я. — К Казанской поеду в Москву, на Варенькин суд, как обещал. А после Успенья, как уговорились с Петром Кузьмичом.

Она кивнула, отпустила подоконник и пошла распорядиться, чтобы Никитину постелили в библиотеке.

Дарья Гавриловна велела подать ему ужин прямо в гостиную. Никитин ел, клюя носом над тарелкой, а барон сидел напротив и расспрашивал его про гвардейские квартиры и про кашу, и слушал его так, как при мне слушал только военные диспозиции.

Никитин проспал до полудня воскресенья, и будить его я запретил. Сам я после обедни уехал за Рогатку, на свой двор.

Там у меня делали трубки и градусники, варили хлорную известь, а через улицу, в доме у заставы, жили двадцать учеников моей школы, которых к августу я должен был выучить в фельдшеры. Собрал я их всех под навесом, вместе с моим помощником Терентием, с Иваном Георгиевичем Штоссом, который вёл у нас счёт деньгам, и с Ртищевым, отставным поручиком, хозяином наших ворот.

— Слушайте, братцы, — сказал я. — Армии нужны наши пакеты. Во вторник поутру я уезжаю к Виллие и хочу увезти с собой восемьсот штук. Выходит по сорок на брата за две ночи.

— Сорок мы, барин, и за одну ночь навяжем, — отозвался рыжий Кузьма. — Нам бы холста.

— Холста у нас на шестьсот, — сказал Штосс, даже не заглядывая в тетрадь. — Прочее надобно докупать, а Гостиный двор в воскресенье заперт.

— Терентий завтра с утра поедет в Гостиный, — решил я. — Деньги возьмёшь у Порфирия Саввича, я ему напишу.

Штосс поджал губы, но записал.

Под навесом тут же раскатали холсты. Соломенного Ипата, ученического болвана для перевязок, оттащили в угол, чтобы не путался под руками, и Кузьма, проходя мимо, по привычке поправил ему повязку.

Когда ученики разошлись по верстакам, Терентий подошёл ко мне сам.

— Возьмите меня, барин, — сказал он. — Я три года в строю отходил, в лазарете служил. Под ядрами я не пропаду.

— Знаю, что не пропадёшь, — ответил я. — Потому и не беру.

Терентий нахмурился, и я объяснил ему по порядку, почти как на уроке.

— Смотри сам. Школа. До выпуска два месяца, и учишь их нынче лучше всех ты, я это видел своими глазами. Дальше Мариинская. Там четверо больных пьют мой корень, и винт у прибора крутишь ты, Мейеру одному не управиться. Дальше купец Тарусов, которого Антон Николаевич здесь бережёт от отравителей. И дом на Литейной, где барон с семьёй, а у нас с тобой хватает людей, которые желают им зла. Кому я всё это оставлю, коли ты уедешь со мной?

Он помолчал, глядя на свои руки.

— Некому, барин, — сказал он наконец. — Езжайте с Богом. Всё удержу.

Перед отъездом с двора я расписал уроки до самого выпуска, по дням, и отдал лист Штоссу, чтобы читал его Терентию вслух. Терентий выслушал дважды и повторил мне всё наизусть. Второй лист, про прибор и корень, он всё равно сложил вчетверо и спрятал за пазуху.

Ртищеву я наказал держать караул двойным, пока меня нет. Он выслушал это, привычно перенеся вес на левую ногу, и только кивнул.

А Штосс, когда я уже садился в дрожки, догнал меня у ворот и сунул мне в руку сложенный лист.

— Двенадцать вопросов, Михайло Алексеевич, — сказал он, и уши у него покраснели. — К Ларрею. Про ампутации в первые сутки и про его летучие фуры. Ежели вам попадётся пленный французский хирург, спросите хоть про половину.

Доминика Ларрея, главного хирурга Бонапартовой гвардии, Штосс боготворил с тех пор, как прочёл его рапорты, и я это знал. Лист я спрятал во внутренний карман.

— Спрошу, Иван Георгиевич. Про все двенадцать.

Вечером я заехал в Мариинскую сдать больничные дела. Робек прочёл предписание Виллие и подписал мне отпуск тут же, только вздохнул, что лекарей у него опять становится на одного меньше. Приёмное давно держалось на Мейере, Кологривове и Плетнёве по очереди, так что менять там было нечего.

Корень я отдал Карлу Фёдоровичу Мейеру, потому что в больнице не было человека, который любил бы таблицы сильнее. Четверо больных, по два грана поутру, мерить всякую неделю, прибавлять не раньше третьей и только по крупице. Заложит нос, это ничего. А ежели кто затоскует так, что перестанет вставать с постели, корень отменять сразу и писать мне немедля. Мейер записал всё это в свою тетрадь, разлиновал её прямо при мне и остался доволен.

Каменщика Архипа, который лежал на щите с переломом хребта, я поручил Плетнёву. Поворачивать втроём, одним бревном, всякие два часа, и через четыре недели позвать Шамшева, чтобы снял мерку для корсета. Ему же, как и осенью, я оставил барона.

Кологривов выслушал всё это молча, а после поднял палец.

— Позвольте, сударь. Я ведь сам на вашем корне сижу. Кто ж мне прибавлять станет?

— Мейер, Ефрем Данилыч.

— Мейер, — повторил старик с отвращением. — Он же мне и соли не даст.

— Не даст, — согласился я. — За тем и оставляю.

* * *

Павел уезжал в понедельник на рассвете.

Коляска стояла у крыльца, сундук его увязали ещё с вечера, и по Литейной тянуло холодком с реки. Брат спустился по ступеням в