Небесный этюд 3 - Слава Лунич

К обеду из дивизии вернулся Ковригин с листом, который дивизионные радисты ночью приняли с московской передачи. Он стал читать прямо в столовой, встав у торца стола. Верховный Совет принял закон о демобилизации первой очереди, тринадцати старших возрастов, и закончить её велел во второй половине года. Демобилизуемым полагались полный комплект обмундирования и обуви, бесплатный проезд до дома с питанием в дороге и деньги за каждый год службы на войне. Местной власти предписывалось дать каждому работу не позже месяца со дня приезда и обеспечить жильём и топливом.

‐ А годов каких? — крикнул кто-то из техников от двери.

‐ Будет список. — Ковригин сложил лист пополам. — Без списка никто никуда не едет.

Список пришёл через три дня. Из полка в первую очередь попали девять человек: семь техников, писарь штаба и Пахомыч. Он сам нашёл свою фамилию, ведя по строчкам пальцем, потом отдал лист соседу и ушёл к «бюссингу». До ужина он пролежал под ним на брезенте, хотя «бюссинг» был исправен.

Клава пробежала список глазами и пошла к Ковригину спросить, почему в нём нет ни одной женщины. Замполит ответил, что про женщин будет отдельно и не сейчас. Кондрат и не искал своей фамилии в списке.

‐ Не дорос, — сказал он, когда я спросил, и вытер руки ветошью. — Года четыре не хватило.

Немцы взорвали мост через канал на дороге к станции в апреле, когда уходили. Канал был неширокий, метров семь с берегами, выложенными камнем, но перейти его вброд с грузом было нереально, и бочки с бензином и мешки с мукой возили в объезд через городок — одиннадцать километров вместо трёх. В последний день июня Батя снял полк со строевой и отправил к каналу с топорами.

Заболотный прошёл по обоим берегам, промерил всё рулеткой и вернулся к машине, у которой сидели комэски.

‐ Пролёт сколько? Семь с половиной. Опора посередине нужна? Нужна. — Инженер ткнул палкой в воду у самого берега. — Соколов, повтори.

‐ Семь с половиной, опора посередине.

‐ Вот. — Инженер кивнул. — И сваи под неё бить, а не ставить.

Брёвна валили в бору за полем по разрешению комендатуры. За нами ходил немецкий лесничий в зелёной шляпе, метил мелом сосны, которые можно рубить, и записывал каждую в книжечку. Мезенцев заспорил с лесничим из-за сосны, у которой мел смыло дождём, и тот молча показал ему в книжечке строчку, где этой сосны не было. Косых с Бурцевым работали в паре двуручной пилой. Пётр рубил так, что щепа отлетала на три шага, и после каждой сосны садился на корточки и подолгу разглядывал срез.

‐ Кольцо частое, смолы много. — Пётр постучал обухом по срезу, когда я подошёл. — Такую бы на сруб.

Сваи били с плота, который поставили посреди канала. На нём собрали треногу из жердей с блоком наверху, через блок перекинули канат и к его концу привязали восемь верёвок, а бабу сделали из дубового чурбака. Восемь человек разом тянули каждый свою верёвку, отпускали, и баба падала на окованный торец сваи с глухим тяжёлым стуком. Гаврилов считал, и к обеду у него сел голос.

Пахомыч ковал скобы и кольца на сваи. В дальнем ангаре нашёлся немецкий походный горн с ручным вентилятором, и он поставил его у ворот мастерской рядом с наковальней, которую при переезде выгрузил из кузова на дубовую колоду. Железо брали с разбитой ограды у казармы — прутья в палец толщиной. Крутить вентилятор назначили меня. Угли в горне светлели до белого, прут в клещах становился вишнёвым, и кузнец клал его на наковальню, отрубал зубилом кусок в две ладони, загибал концы на роге и оттягивал их молотком в острие. Готовые скобы сбрасывал на песок у колоды, и к вечеру там выросла горка, серая от окалины.

Батальон обслуживания выдал тупые топоры, все до одного. Пахомыч забрал топор у Гаврилова, провёл по лезвию ногтем и положил на наковальню.

‐ Моим бы тут приложиться. Я им гвоздь перерубал, и жало не садилось.

‐ А где твой? — спросил Артём.

‐ Гриньке в Дубровке оставил. — Пахомыч потянулся за напильником. — Он, поди, сам уж дрова колет.

Я помнил Гриньку по немецкой пряжке на верёвке. Он бежал за полковой полуторкой метров сорок, пока не отстал. Пахомыч доточил топор, отдал его Гаврилову и до темноты прошёлся напильником по остальным.

Письмо из Рязани пришло на четвёртый день работы. Почту привезли со станции вместе с бочками, и Пётр принёс мне конверт к горну заодно со своими тремя от Маши. Я сел читать на ящик.

Мать получила мое майское письмо в двадцатых числах мая и прочла соседкам у колонки. К моему приезду побелила дом снаружи и внутри. Весной из военкомата привезли дров и вспахали огород, а сосед наконец поставил уличный забор на отцовы столбы из сарая и денег не взял. Поросёнок вырос, и она не станет резать его без меня. Сама обвела карандашом Берлин на отцовой карте в кухне, как он обводил города по сводкам. Через день ходит на станцию к московскому поезду, хоть и знает, что рано. Внизу стояло 'пиши, Коленька, жду тебя очень.

Я сложил письмо, убрал его в нагрудный карман и взялся за ручку вентилятора. До сих пор Рязань была для меня адресом на конверте. Про дом я знал из писем многое: забор, соседкину козу, погреб, отцову карту на кухне. А вот про разные бытовые мелочи и привычки Соколова в письмах не было ни слова. В первый же вечер она сядет напротив и начнёт «а помнишь». Угли в горне потускнели, и Пахомыч постучал клещами по краю наковальни.

Мост закончили шестого июля. Сваи под опорой били до тех пор, пока они не перестали оседать от ударов, в дно они ушли больше чем на два метра, на них легли продольные балки из цельных сосен, а Пётр набил настил из половинок, расколотых вдоль, и подогнал так, что сапог не цеплялся ни за один стык. Заболотный велел пустить первым «бюссинг» с полными бочками, а сам лёг на берегу и смотрел, не провиснет ли пролёт. Пахомыч провёл машину по настилу на первой передаче, высунувшись из кабины. Посередине встал, выключил зажигание и с минуту сидел, положив руки на руль.

Медали «За победу над Германией» в