Сакура-ян (Книга 6-2) - Андрей Геннадьевич Кощиенко
… Ещё на вручении документов об окончании школы мне светили лазером в глаза, хотели, чтобы я ослепла. Позже прислали в подарок, якобы от фанов, коробку с хитро спрятанными лезвиями, о которые я порезалась, открыв её. Оказалось, лезвия были испачканы трупным ядом крысы, разлагающаяся тушка которой обнаружилась в соседней коробке. Тогда я сильно рассекла себе палец около последней фаланги…
В зале неодобрительно охают после таких откровений. ЮнМи же приподнимает руку и смотрит на кисть с отставленным указательным пальцем, словно припоминая подробности. Акиро тоже смотрит на палец. После проявления чувств журналисты, обратившись в слух, вновь быстро пишут, не отрываясь; камеры целятся объективами в героиню сегодняшней пресс-конференции и на её пострадавшую часть тела.
… — Врачи сказали, что немного в сторону — и было бы повреждено сухожилие. Тогда бы я больше не смогла играть на рояле…
Представители СМИ, не поднимая голов, качают ими, словно говоря: «Ну это прямо адов ужас!»
… — Однажды какие-то ненормальные школьники дразнили мою нэко, а потом пострадали, бросившись от неё убегать. Их родители подали в суд, который признал меня виновной в «провоцировании паники» и обязал выплатить совершенно безумные компенсации этим невоспитанным детям. Вообще, судебная система Хангук всегда была против меня. Сколько бы ни было разбирательств, в итоге я всегда оказывалась виноватой! А полиция вообще никогда не находила моих обидчиков! Даже когда на мою маму и онни напали, она не сумела разыскать преступников! В аэропорту Инчхон, увешанном видеокамерами, словно новогодняя ёлка игрушками, меня закидали гнилыми бананами! Полиция и там умудрилась никого не задержать! Меня тогда просто выбесило от такой наглости! А когда мои произведения были удостоены мировых премий «Грэмми» и «Хьюго», «благодарные» хангук-сарам, в истории страны которых никогда ничего подобного не случалось, посадили меня в тюрьму, намереваясь после неё отправить на каторгу. В тот момент я ещё не достигла возраста, при котором можно отправлять на каторгу, нужно было подрасти…
Журналисты пишут, не отрываясь, но теперь уже крутя головами туда-сюда — мол, «ну надо же!»
— Много ещё всякого было, кроме этого, — говорит ЮнМи, подводя итог. — Не открытой жестокости, а уже из разряда мелочного, изматывающего давления тоже много досталось. Сейчас, вспоминая свои злоключения в Хангук, честно говоря, просто удивляюсь: как я тогда выжила? Однажды в сети мне попался на глаза совет, поразивший своей разумностью: «Не нужно возвращаться туда, где вас пытались убить. Второй раз у них это может получиться». Поэтому — нет…
— Благодаря вашему вопросу, господин Ким, — говорит ЮнМи, не отводя взгляда, — прямо сейчас ко мне пришло окончательное осознание, что я никогда не вернусь в Хангук…
— Ууу… — тихонько выдыхает журналистская братия, а операторы наводят камеры на несчастного господина Кима, которого наверняка начнут хейтить и пытаться смешать с гуано по возвращению на родину. ЮнМи некоторое время изучает его взглядом, но, не дождавшись никакой реакции, возвращается к журналистке.
— Если у госпожи Миндори всё, то тогда, пожалуйста, кто следующий? Прошу, ваш вопрос.
Акиро, сделав движение рукой, накрывает своей ладонью ладонь ЮнМи. Та вопросительно поворачивает к нему голову.
— ЮнМи-сама, ты здесь не главная, — не меняя положения руки, негромко напоминает ей японец.
Однако это «негромко» таково, что все присутствующие отлично его слышат. ЮнМи, бросив взгляд на руководителя пресс-конференции, смущается, осознав справедливость сделанного замечания. Акиро, помедлив, чтобы все присутствующие увидели его жест, убирает руку.
— Прошу прощения, Сато-сан, — искренне извиняется ЮнМи. — Я не должна делать вашу работу, но увлеклась. Извините.
Тот в ответ вежливо наклоняет голову, показывая, что всё хорошо, извинения приняты, проблем нет.
— Господин Ким, издательство «Good Day», Сеул, — произносит он. — У вас ещё один вопрос к господину Акиро. Прошу вас.
Журналист Ким, то ли разозлённый полученной отповедью, то ли решив отыграться, а может, желая набрать «очков» смелым вопросом, чтобы его не так «пинали» по возвращению, вскакивает с места и смело, даже с долей наглости, глядя в глаза «потомку древнего рода», спрашивает:
— В Хангук верят, что ЮнМи-сси — реинкарнация королевы Мён СонХва, убитой японскими солдатами. Доказательством этому является цвет её глаз. Господин Акиро, что вы чувствуете, находясь рядом с воплощением женщины, жестоко убитой вашими соотечественниками?
Зал замирает. Слышно, как кто-то тихонечко произносит «ууу-у-у-у…», и наступает абсолютный вакуум тишины. Все взоры обращаются на невозмутимого Акиро в ожидании ответа.
— В моей стране говорят, — помолчав и обдумав, наконец спокойно произносит он: Тот, кого небеса спасают дважды, избран для великой судьбы…
Акиро бросает взгляд на замершую соседку.
— … Если опираться на ваши слова, господин Ким, то получается, что ЮнМи -сама была спасена первый раз, когда её душа вернулась в этот мир. И второй раз — когда она ступила на землю Ямато, найдя здесь приют, которого лишила её родная страна.
— Вы спрашиваете, что я чувствую? Я чувствую ответственность. Не перед историей. Не перед императором. Перед ЮнМи. Потому что, видите ли… когда тебя отторгает целый народ за то, что ты слишком талантлива, — и при этом ты всё ещё способна творить и петь так, что сердце замирает, забыв все беды… — это не просто дар. Это чудо.
— И если мне суждено быть тем, кто стоит рядом с этим чудом, даже молча, даже без права прикоснуться к её сердцу, то я приму это как высшую милость.
— Так что нет, господин Ким. Я не испытываю ни малейшей вины. Я чувствую… счастье и радость.
Проследив, как недовольный журналист Ким опускается на своё место под огнём осуждающих и торжествующих взглядов японских коллег, Сато-сан, не меняясь в лице, приглашает для вопроса следующего представителя СМИ. И тут вопросы начинают сыпаться один за другим, словно горох.
Миндори Судзуки
— ЮнМи-сама, ваша книга «Цветы для Элджернона» была написана в то время, когда вы не получали понимания и подвергались насилию из-за того, что ваш талант и интеллект пугали окружающих. Можете ли вы сказать, что эта книга автобиографична?
— Все великие истории — автобиографичны. Не потому, что автор в них живёт, а потому, что он в них страдает. Я не писала о себе. Я писала о боли быть непонятой — а это, увы, универсальный опыт, знакомый едва ли не каждому человеку. Поэтому можно сказать и так.