Таксист из Forbes 10 - Ник Тарасов

был бы дефект подрядчика, потому что рама к тому времени стала бы частью линии. Я это понимал, и понимал, что отец этого не знает и не узнает, и что мне это ничего не стоило, кроме головы. Голову я был готов отдавать. За полгода я научился считать её расходным материалом, как перчатки на мойке. Меня беспокоило другое: сколько ещё таких трещин лежит там, куда я не поеду, потому что не могу быть на каждом заводе, и кто их найдёт.

Отец не спросил меня, откуда я узнал. Ни в цеху, ни потом.

* * *

Акт подписали в пятом часу. Дата стояла по дополнению. Дефект рамы записали отдельным пунктом, с заменой за счёт завода. Костин подписал первым и наконец-то ушёл обедать, и я его понимал. Андрей подписал последним и на прощание пожал отцу руку так, как пожимают, когда выиграли не вы, и сказал, что документы уйдут в оператор сегодня.

Я сфотографировал акт и дополнение и отправил Ройтману ещё из переговорной. Он позвонил через десять минут, когда мы уже сидели в отцовской «Камри» на заводской парковке.

— Получил, — сказал он. — Дата верная. Дефект записан так, как надо, с указанием стороны. Историю согласования вы сохранили?

— Все письма, накладная, дополнение. У Дмитрия Андреевича в папке.

— Пусть будет и у меня. Не сегодня, но на неделе. — Он помолчал. — Геннадий, в декабре спрашивать будут не результат. Спрашивать будут, как вы к нему пришли, шаг за шагом, и одного акта окажется мало. Каждое письмо, которое сегодня лежит у вашего отца в папке, в декабре будет стоить дороже акта.

— Понял.

— И раз уж вы позвонили. Дмитрий Андреевич спрашивал меня про досрочный расчёт. Прочитаю пункт, чтобы вы оба слышали одно и то же.

Я включил громкую связь. Отец сидел за рулём и не заводил, слушал.

— Досрочный возврат займа допускается после первого года, с уведомлением за тридцать дней, без премии заимодавцу. Всё. Никаких скрытых условий там нет, я проверял дважды. Вопрос не в пункте, вопрос в ста двадцати миллионах, которых у вас нет.

— Нет, — сказал отец.

— Тогда пункт пока лежит. Хорошего вечера.

Отец первые минуты молчал. Часы у него на руке, те самые «Командирские» с потёртым ремешком, показывали без десяти пять, и я подумал, что за всё время, что я его знаю, он ни разу не посмотрел на них при мне. Он их носит не для времени.

— Восемь, — сказал он.

— Что восемь?

— Пунктов. Я их считаю каждый вечер, как деньги в кассе. — Он поднял палец, не отпуская руль. — Срок по контракту или раньше. Приёмка с первого предъявления, сегодня, считай, есть, рама не наша, слава богу. Гарантийный квартал без претензий заказчика. — Ещё палец. — Маржа оператора не ниже двенадцати. Без штрафных санкций. Без исков третьих лиц полгода после сдачи. И ещё два, про отчётность, в том же духе. — Он опустил пальцы. — Сойдутся все восемь — у него право на семьдесят пять процентов завода. Не сойдётся хоть один — не получает ничего. А у меня маржа с гарантийным резервом одиннадцать и восемь. Резерв честный, ты сам говорил, гарантия три года.

— Ты их наизусть знаешь.

— Я их наизусть знаю с июня. — Он слегка улыбнулся. — И я тебе скажу, что мне не нравится. Мне не нравится, что заём под пять процентов, доля Орлова в операторе и его право на завод лежат в трёх разных бумагах, и каждая сама по себе честная. Сегодня мы выиграли акт. Подпиши я просрочку по своей вине, у него был бы рычаг, которого по займу у него нет. Акт ни одну из трёх бумаг не трогает. Мы просто не дали ему первый камень.

— Так и есть.

— Я это понимаю. Я тридцать лет договоры читаю. — Он помолчал. — Я к тому, что радоваться рано, а ты сегодня радовался. Я видел.

Я радовался. Он это видел, и от этого мне стало не по себе, потому что я привык, что вижу я, а меня не видят.

Отец смотрел через лобовое на заводские ворота и не поворачивался ко мне.

— Гена. Я тебя весной спросил. Ты не ответил.

Я знал, о чём он.

— Спросил.

— Спрошу ещё раз. Мы его кинем?

В прошлой жизни на этот вопрос у меня был ответ, и ответ был хороший. Мы никого не кидаем, мы играем по правилам, которые сами написали, а если человек их не прочитал, это его расходы. Я так отвечал людям, которые задавали мне этот вопрос в моей же переговорной, и они уходили успокоенные, потому что я умел успокаивать. Ответ был правдой, только завёрнутой так, чтобы второй раз никто не спросил. Отец спрашивал второй раз. И весной, провожая меня до машины, он сказал, что я у него один, кого не надо проверять, и хоть со мной он поживёт по прямой.

— Кинем, — сказал я.

Он не повернулся. Руки лежали на руле, как лежали, и «Командирские» на запястье не шевельнулись.

— Мы это с самого начала затевали, отец, втроём, с Германом Аркадьевичем. Ты сам весной сказал: у тебя в столе лежит бумага, которую мы писали так, чтобы он по ней ничего не получил. Так и есть. Давай я один раз разложу всё по порядку, чтобы у тебя в голове лежало так же, как у меня.

Отец кивнул, не отрывая глаз от забора.

— Орлову не нужен заём и не нужны тендеры. Ему нужен твой завод. Он тридцать лет считает, что ты ему должен за Кабана, которого разгромили другие, и решил, что пора этот долг забрать заводом. Сто двадцать миллионов он дал, чтобы войти. Дал без залога, без поручительств, без единого пункта, по которому может залезть к тебе в управление. Договор писали мы, и рычагов там нет. Это раз.

— Это я помню.

— Деньги работают у тебя. Оператор, где у него шестьдесят процентов, — пустая коробка с уставным капиталом, все риски сидят там. «РомТех» у оператора субподрядчик, по рыночной цене. Работу сделал, деньги получил, претензий к тебе нет. Это два.

— Дальше.

— А в завод ему ведёт одна дверь. Опцион на семьдесят пять процентов. И открывается она, только если