Небесный этюд 3 - Слава Лунич
Пробоин оказалось семь: пять в левой плоскости, одна в элероне и одна в борту кабины, на ладонь ниже его колена. Я пересчитал их, а в ту, что в борту, сунул палец.
‐ Командир, да цел я, — Артём спрыгнул с крыла. — Дырка как дырка.
Я вынул палец из пробоины и пошёл на КП докладывать. Кондрат смотрел мне вслед от моей машины, пока я не завернул за угол пекарни. Вечером он сам пришёл к машине Артёма и до темноты помогал его механику вырезать лохмотья вокруг дыр и клеить перкаль.
В четыре часа Батя вышел с КП к стоянкам и объявил: в три часа дня берлинский гарнизон сложил оружие.
Стоянка молчала.
Мезенцев достал карту и записал на полях число и час, Гаврилов снял пилотку и надел обратно. Батя постоял, посмотрел на поле и велел зачехлить машины, кроме дежурной пары.
Лётчики сидели под крыльями на чехлах и поднимались, только когда механики просили освободить место для работы. Пахомыч взялся мыть «бюссинг» и отмывал номер на дверце щёткой, пока не проступила краска. Кузьмин подшил подворотничок, распорол и подшил заново.
Я пошёл к своей машине, хотя делать там было нечего. Кондрат зачехлял мотор и затягивал шнуровку узлом, который потом развязывается одним рывком.
‐ Кончилось, командир?
‐ Здесь кончилось.
Он затянул последний узел, посмотрел на меня поверх чехла и больше ничего не спросил. Потом собрал инструмент в ящик и понёс его в хозяйский сарай.
Вечером Ковригин принёс из дивизии новость: немецкое радио передало, что Гитлер погиб, сражаясь в Берлине до последнего вздоха. За столами в пекарне заспорили. Мезенцев доказывал, что это для отвода глаз и Гитлер давно в Испании, а Гаврилов верил радио. Я знал другое: тридцатого днём Гитлер застрелился в бункере под рейхсканцелярией, и тело сожгли во дворе. Промолчал и доел кашу.
Третьего полк перебазировался на немецкий аэродром юго-восточнее Берлина. Ковригин утром снял с пекарни свой флаг, свернул его и положил у себя. Наземный эшелон ушёл на рассвете, «бюссинг» с Пахомычем за рулём в голове колонны. Лететь было десять минут, а колонна добиралась до обеда. Пахомыч рассказывал потом у кухни, что на окраинах немцы под присмотром наших патрулей расчищают проезды, растаскивая с мостовой кирпич и обгорелые балки, а на перекрёстках стоят наши регулировщицы с флажками, и даже он ни разу не решился с ними спорить.
Сверху аэродром выглядел целым: серая бетонная полоса, поперёк неё две рулёжки и три ангара с полукруглыми крышами, раскрашенными пятнами под лес. Вблизи всё оказалось размечено белой краской: номера стоянок, линии рулёжек, круги под пожарные бочки с песком, стрелки к бомбоубежищу. Сама полоса была в заплатах. Воронки на ней батальон обслуживания засыпал щебнем и залил сверху цементом, и заплаты ещё не везде просохли.
Заболотный вышел на полосу первым, присел над заплатой и поскрёб её ногтем.
‐ Чем заделали? Цементом. Схватился? Нет. — Он выпрямился и вытер палец о штанину. — Значит, рулить в обход, а садиться на правую половину.
После выгона колёса на стыках плит стучали, как на рельсах, и после каждой посадки над полосой вставала серая пыль. Винты гнали её на стоянки, она садилась на капоты, скрипела на зубах и забивалась в соты маслорадиаторов. К вечеру мы с Кондратом закашлялись оба, он у крыла, я в кабине, и каждый сделал вид, что не слышит другого.
В ангарах остался немецкий порядок. На стенах висели щиты для инструмента, и на каждом белой краской был обведён силуэт того, что там должно висеть: ключи по размеру, молотки, отвёртки. Инструмента не было. Кондрат постоял перед щитом, потом принёс свой ящик и развесил ключи по силуэтам. Одни легли точно, другие оказались короче обведённых, и на них он махнул рукой. У ворот висела табличка с перечёркнутой сигаретой. Кондрат прочёл её без перевода, отошёл на три шага и закурил.
Жили в казарме на краю поля, в комнатах на восемь человек с двухъярусными железными койками и узкими шкафами вдоль стены. На дверцах шкафов остались наклеенные изнутри открытки и фамилии, выцарапанные гвоздём. Спиридоныч осмотрел немецкую столовую с котлами на электричестве, которого не было, и поставил свою кухню снаружи у стены, под навесом. Ковригин прибил свой флаг над воротами среднего ангара, прямо под немецкой табличкой с номером. Клава заняла под ленты бетонный погреб за ангаром. К вечеру она завела в погребе свой порядок: ящики на досках по калибрам, вёдра с песком у входа и фанерка на двери, где мелом было расписано, чьи ленты на какой полке.
На краю поля в земляных капонирах стояли немецкие машины, которые так и не поднялись: три «фоккера» без моторов, двухмоторный «юнкерс», от которого после пожара остался один обгорелый каркас, и учебный биплан, целый, только без винта. Механики обошли их в первый же час. Артём залез в кабину крайнего «фоккера», подёргал ручку, пощёлкал тумблерами и сообщил оттуда, что тесно у них так же, как у нас, только надписи непонятные. Кондрат велел ему вылезти, а сам вернулся из капониров с немецкой отвёрткой и положил её в свой ящик. Инженер опечатал подземные баки с немецким бензином до анализа из дивизии.
В дальнем ангаре Пахомыч нашёл второй «бюссинг», без колёс и с пробитым радиатором. Он обошёл его, переписал номер с дверцы себе в книжку и до вечера разбирал на запчасти: фару, стартер, щётки стеклоочистителя, болты из-под кузова, всё, что откручивалось.
Вечером шестёрку подняли проверить воздух над городом. Пожары за ночь почти догорели, и дым стоял над Берлином уже не сплошной крышей, а отдельными столбами. По широкой аллее через Тиргартен на восток шла колонна пленных, серая и такая длинная, что голова её уже прошла под Бранденбургскими воротами, а хвост терялся среди поломанных деревьев парка. На крышах белели простыни, у колонок на перекрёстках выстроились очереди с вёдрами. Башня у зоопарка молчала, и на её площадке у стволов стояли люди.
Ночью в казарме я лежал на верхней койке у окна. Внизу ворочался Артём, у противоположной стены Косых перед сном переложил вещмешок Бурцева с верхней койки на нижнюю, свою, а сам полез наверх. Бурцев посмотрел на это и промолчал. Артём