Небесный этюд 3 - Слава Лунич
Двадцать первого с утра лил дождь, облачность опустилась до двухсот метров, и полк выпускали парами. Нас с Артёмом отправили на восточную окраину в полосу пятой ударной. Город начался не сразу. Сперва под крылом пошли дачные посёлки: сотни одинаковых домиков под красной черепицей, каждый на своём клочке земли с беседкой и грядками, и между ними прямые песчаные дорожки.
За посёлками тянулась железнодорожная насыпь с мачтами, на которых висели оборванные провода. На ней стоял электропоезд, бордовый с жёлтым, с выбитыми окнами, и сквозь его вагоны перебегали люди. Дальше заводские корпуса с пилообразными крышами и водонапорная башня, а за ней начинались кирпичные дома в четыре-пять этажей, поставленные квадратами. Над тремя кварталами поднимался дым, и дождь прибивал его к крышам.
На широкой улице между двумя рядами домов стояли три танка, башня переднего поворачивалась к перекрёстку. Под дождём танки сверху были просто тёмные, и чьи они, я разобрать не мог.
‐ Первый, на балконе красное! — крикнул Артём.
С балкона углового дома на третьем этаже свисала красная скатерть с кистями. Я прошёл над танками на ста метрах, не стреляя. Из люка переднего высунулся танкист и помахал нам шлемом.
‐ «Кама», я «Липа». За насыпью батарея бьёт по танкам. Пехота покажет ракетами.
Две ракеты ушли из садов за насыпь почти сразу. Батарея стояла в огородах, четыре пушки в ряд под сетками, и я зашёл на неё вдоль насыпи с востока. Первой очередью накрыл крайнюю пушку, Артём прошёлся по второй. На втором заходе с плоской крыши за огородами ударила малокалиберная зенитка, и её трасса прошла над фонарём.
Уходя под облака, я успел увидеть, что у третьей пушки горят ящики со снарядами и расчёт бежит от неё через грядки. На земле у Артёма нашли пробоину в руле поворота, и его механик до обеда клеил на неё перкаль.
Во втором вылете Батя выпустил нас уже четвёркой вместе с парой Косых. Над городом дождь шёл полосами, и Косых потерял меня из виду: его машина провалилась в дождь справа и не вышла.
‐ Шестой, Первый левее тебя, над трубой, — сказал в эфире Ремизов.
‐ Над трубой, — повторил Косых. — Вижу.
Через полминуты его машина вынырнула из дождя у заводской трубы и заняла своё место, а Ремизов шёл у него за хвостом, как привязанный.
К обеду выгон размок. На каждой посадке колёса выворачивали дёрн, и Заболотный поставил вдоль полосы технарей с лопатами и носилками. Они засыпали колеи песком из карьера за деревней, едва машина успевала зарулить на стоянку. После третьей посадки инженер закрыл полосу, и летать осталась одна дежурная пара, а Пахомыч до темноты возил песок на «бюссинге», пока не сел в собственную колею у липовых пней.
Вечером на разборе Батя отметил на карте крестиком завод, с крыши которого била зенитка. Ремизов, пролетавший над соседней улицей, поправил: зенитка стоит не на заводе, а на жилом доме рядом за трубой котельной, крыша у этого дома плоская. Батя стёр крестик и поставил новый на соседнем квадрате.
Двадцать второго дождь кончился, и день выдался сухой и тёплый, только над городом стояла дымка. Утром Ремизов брился у колодца, а Косых держал перед ним осколок зеркала.
‐ Ты вчера Батю на разборе… — начал Косых.
‐…поправил, — закончил Ремизов. — А чего он крестик не на тот дом ставит.
Он сполоснул лицо из ведра, и через двор к пекарне они пошли вдвоём. Над её трубой уже стоял дым.
К девяти с КП передали вызов. У железной дороги на окраине Карлсхорста немцы поставили пушки в сквере и били вдоль улиц, пехота третий час лежала под насыпью. Название я знал и без карты: в Карлсхорсте, в здании столовой немецкого военно-инженерного училища, будут подписывать капитуляцию.
Пошли восьмёркой. Машины уходили на взлёт по одной, обходя засыпанные песком колеи. До окраины дошли за семь минут. Над дачными посёлками дымки почти не было, а над кварталами за ними она стояла серой пеленой.
Я нашёл насыпь по электростанции: её высокие трубы на берегу Шпрее были видны издалека даже в дымке, и железная дорога шла от неё на восток. По эту сторону насыпи залегла наша пехота, в садах и за заборами. Из окон по обе стороны насыпи свисали белые простыни, и только на крыше углового дома кто-то из наших растянул красное полотнище. По ту сторону в сквере стояли две пушки. Каждый их выстрел выбрасывал над деревьями серое облачко, а на улице перед насыпью следом вставала кирпичная пыль.
‐ «Кама», я «Липа». Пехоте мешают пушки в сквере, цель покажут ракетами.
Из садов к скверу взвились две ракеты. Я повёл восьмёрку вдоль насыпи с востока. Первая очередь легла по брустверу, вторая по щиту пушки, и расчёт бросился в подвал ближнего дома. На выходе я потянул ручку, и тут в наушниках закричал Ремизов.
‐ Первый, справа с башни бьют!
Трассу я увидел, уже бросив машину влево: она прошла у меня под правой плоскостью. На водонапорной башне за сквером, на самой верхушке, стояла малокалиберная зенитка за кирпичным парапетом. Артём ушёл за мной. Косых с Ремизовым шли следом, и зенитка перенесла огонь на них.
Косых успел отвернуть. Ремизов шёл за ним в сорока метрах, и очередь с башни попала ему в мотор. Машина подпрыгнула, опрокинулась на спину и упала на крышу дома за сквером. Крыша провалилась внутрь, и из окон верхнего этажа вырвалось пламя.
‐ Седьмой! — крикнул Косых. — Седьмой!
‐ Шестой, пристраивайся справа.
‐ Пристраиваюсь справа.
Он занял место справа от Артёма, так близко, что я видел его лицо под очками. Пётр с Гавриловым висели выше нас.
‐ Воронов, башня.
Пётр зашёл на башню со стороны солнца. После его второй очереди с верхушки посыпался кирпич, и зенитка замолчала. В сквере тем временем снова выстрелила уцелевшая пушка, и снаряд поднял пыль на улице перед насыпью, у самых садов. Я зашёл на неё вдоль насыпи ещё раз, и после этого захода расчёт к ней больше не вернулся. Потом из садов взлетели ещё две ракеты, теперь к развалинам путевой будки у самой насыпи, откуда из подвального окна бил пулемёт.
Снарядами его было не достать, но после нашего захода пулемёт замолчал на то время, которого пехоте хватило. Она перевалила через насыпь цепочками и побежала через сквер, пригибаясь за деревьями. Косых на заходе держался справа от Артёма, крыло в крыло.