Небесный этюд 3 - Слава Лунич
Пётр подошёл к четвёртой попытке. Он без лишних вопросов взял верхушку, и мы пошли под сосну, пока нижний конец не съехал в яму и сосна не встала. Он отступил с верёвкой шагов на десять, прищурился и повёл рукой к себе. Ещё. Стоп. Потом обошёл кругом и присмотрелся с противоположной стороны.
Я кидал глину слоями и каждый утрамбовывал. Пётр держал верёвку и регулировал, когда сосна уходила от отвеса хоть на палец. Вышло восемь слоёв. Когда я утоптал последний, с востока подул ветер, колдун надулся и вытянулся к реке. Пётр ещё раз обошёл столб, посмотрел снизу на полосатый конус и смотал верёвку на локоть.
‐ Постоит, — сказал он и понёс верёвку к «бюссингу».
Перед ужином пришёл Заболотный с гайкой на нитке, приложил нитку к стволу с двух боков, спрятал гайку в карман и ушёл молча.
Четырнадцатого к десяти полк построили у стоянки. Зачем, не объявляли. Ковригин ходил с папкой, прижимая её локтем, и с самого подъёма рта не раскрыл. Комдив приехал на «виллисе» и долго говорил с Батей у машины. Первая эскадрилья стояла на правом фланге, я впереди, Пётр возле меня.
Замполит открыл папку и начал читать Указ. До нашей фамилии он дошёл не сразу, и Пётр всё это время разглядывал колдуна над КП. Потом прозвучало: Воронову. Он не шевельнулся. Я толкнул его локтем, и он вышел, печатая шаг, к столу, где комдив держал две коробочки.
Я сам писал описание подвига к этому Указу в сентябре за Батиным столом и просидел над ним до трёх. Эпизодов было три, все по числам. Третьим стояло десятое августа, восемь строк про сорок второй год, и моей фамилии в них не было.
Назад Пётр шёл, вытянув руки по швам, и коробочки так и держал зажатыми в кулаке у бедра. Он встал обратно в шеренгу, и старый ожог на скуле у него покраснел. Потом комдив пошёл вдоль строя. У нашей эскадрильи Батя наклонился к нему и что-то шепнул, и комдив, пожав руку Петру, протянул её и мне.
‐ Держись, капитан.
Ладонь у него оказалась сухая и крепкая. Пожав её, я отступил, и комдив двинулся к Опарину. После строя Петра обступили. Гаврилов первым выпросил подержать звезду и разглядывал, пока Мезенцев не отобрал.
Вечером Кондрат вырезал из своей старой краги кожаный кружок под гайку и принёс Петру. Потом Пётр сел за письмо Маше при лампе, и на полях у него появилась звезда, нарисованная карандашом. Он повернул лист ко мне.
‐ Похоже?
‐ Лучи короче.
Он поглядел на коробочку, стоявшую открытой у лампы, стёр лучи хлебным мякишем и перерисовал.
Пятнадцатого Батя вернулся из штаба армии к обеду. Проходя мимо колдуна, он поднял на него взгляд и постоял, а потом вызвал комэсков к себе. Карту в этот раз не расстилал.
‐ Завтра. Подъём в три.
Потом он сверил со всеми часы по московскому. Мои отставали на две минуты, и командир ждал, пока я их переведу.
До вечера на стоянках заправляли машины под пробку. Клава с оружейниками сидела у ящиков на брезенте, и звенья лент звякали у неё в пальцах до сумерек.
В подвале я сел писать в Рязань. Письмо получилось короткое: жив, здоров, Петру дали Героя, и груш он теперь посадит три. Про отца я переписывал дважды. Карту со стены попросил не снимать. Насчет столбов написал, чтоб лежали в сарае, пока не приеду, а там поставим вдвоём. Письмо забрал Ковригин, сунул в папку к остальным и прижал ладонью.
Ночью я вышел наверх. Ветер стих ещё к вечеру, и колдун висел на новой сосне пустой тряпкой. По дамбе к реке без фар шли грузовики.В кузове у каждого стоял прожектор, круглый барабан выше борта, затянутый брезентом. Их везли к плацдарму. Я стоял у сосны, пока последний грузовик не ушёл за поворот.
Глава 15
Подняли в три, как Батя и обещал. Ночь стояла тёмная и безветренная, колдун на сосне у КП висел не шелохнувшись. Спиридоныч развёз по стоянкам чай в термосах, его пили у машин, в подвалы никто не спускался. Артём в третий раз перематывал портянку, присев на ящик с лентами. Ковригин ещё с вечера прочёл по подвалам обращение Военного совета фронта, и теперь листок с ним белел на двери КП, приколотый двумя гвоздями.
В начале пятого над полем один за другим с востока потянулись «ночники», и треск их моторов затихал где-то над рекой. Пахомыч стоял у «бюссинга» и глядел на запад, держа часы на ладони.
‐ Тысяча триста девяносто пятый день, — объявил он в темноту. — Считая с двадцать второго июня.
Ровно в пять край неба на западе побелел от вспышек. Среди них наискось поднимались огненные полосы «катюш». Я успел досчитать до семидесяти, прежде чем дошел звук. Сначала под сапогами мелко задрожала земля, потом стёкла «бюссинга» зазудели, как комар над ухом, и дальше ровный гул.
Рыжий заполз под «бюссинг» и лежал там, прижав уши, пока его не выманили на хлеб. Минут через двадцать над вспышками поднялось белое зарево во весь западный край.
‐ Горит что-то? — спросил Артём.
‐ Прожекторы включили.
Зарево простояло недолго и расплылось в бурой мути. В начале седьмого над полем на запад пошли дальние бомбардировщики. В темноте никто не разглядел самих машин, только гул моторов тянулся над нами почти час, и Кондрат простоял под ним, задрав голову, с термосом в руке.
К рассвету с поймы поднялся туман. Он лёг ровно, сперва по колено, потом по пояс, и к семи соседний капонир пропал из виду. Инженер двинулся по полосе от КП на запад, считая шаги вслух, пока КП у него за спиной не пропал. Вернулся и доложил Бате: видимость сто двадцать шагов. Батя сидел у телефона, из дивизии звонили каждые полчаса, и он отвечал одно и то же: поле закрыто.
Лётчики ждали в кабинах или под крыльями на чехлах. Гул