Мажор - Василий Сергеевич Панфилов

Повезло! Не представляю, как живут люди где-нибудь в Черёмушках и тем более в Бибирево, и даже представлять не хочу.

Солнце с утра ещё не раскочегарилось, прикрыто редкими перистыми облаками, так что, раз уж погода зовёт, решил прогуляться.

— Всё страньше и страньше, — оглядываясь по сторонам, пробормотал я, цитируя «Алису», — почти кроличья нора, неизвестно только, какой глубины.

С одной стороны — всё нормально и привычно, как и должно быть. Всё знакомо, понятно…

… но вот картинки из будущего, чтоб их! Пусть даже я решил, что эта взрослая память — чужая, но ёлки… как своя!

Остро не хватает рекламных баннеров, плакатов и растяжек с рекламой всего и вся. Лозунги типа «Решение Партии — в Жизнь!», кирпичные лица строителей Коммунизма на стенах домов и тому подобные штуки заставляют ощущать себя иностранцем в собственной стране.

Это аж с двух сторон — и память из будущего, и собственные парижские воспоминания. Не скажу, что Париж чем-то сильно превосходит Москву, если вообще превосходит, но почти всё иначе! А четыре года в столице Франции, это серьёзно — я, наверное, ощущаю себя больше парижанином, а не москвичом.

К счастью, это странноватое, немного даже неприятное ощущение вскоре прошло. Несколько минут, и я снова — Мишка Ильин, обычный… ладно, не совсем обычный, но всё-таки пионер и подросток, и это — Москва, каникулы, лето! Ну и перспективы — смутные пока, но многообещающие, интересные.

Пройдясь вдоль канала, покружился по району, запоминая его — где бегать удобно, где спортивные площадки и всё такое. Ну и убегать, да… всякое бывает, царя Леонида при Фермопилах перед местной гопотой изображать не собираюсь.

— В футбол бы… — протянул я, чувствуя зуд в ногах. Погонять мяч я люблю страстно, а уж болею… иногда и правда заболеваю, весь в отца!

— Вот же, — расстроился я, обойдя район, — никого, как назло! Не с мелкими же играть? В лагерях все, что ли? Или в школах трудовая практика? А, ладно…

— А куда бы мне податься? — задумался я, и, не придумав ничего лучшего, решил просто прогуляться по Москве, дошёл до наземного вестибюля с ротондой на Новокузнецкой, опустив в турникет пятачок и оказался в метро. Сейчас не час пик, да ещё и будний день, так что народу сравнительно немного.

' — Шикарно! — оценил я станцию, глазея по сторонам и чувствуя себя туристом, — Вроде бы и видел не раз, но всё равно впечатляет. Музей!'

Долго глазеть, впрочем, не стал. Побродив с десяток минут по станции, остро жалея об отсутствии фотоаппарата и камеры, вошёл в подъехавший вагон. Лязгнув и дёрнувшись, он тронулся с места, и несколько минут спустя я вышел на Площади Революции.

Заметив упитанную, нахохлившуюся тётку неопределённого возраста у тележки с мороженым, подошёл.

— Здравствуйте, эскимо пожалуйста!

— Какое именно? — снизойдя до меня, чуть зевнув, поинтересовалась продавщица, поправляя застиранный до серости фартук.

— За двадцать восемь копеек, — протягиваю заранее посчитанную мелочь без сдачи.

— Вот все бы так, — буркнула тётка, отдавая лакомство, — а то сегодня то копейки и двушки суют, то червонец норовят разменять, а потом возмущаются, когда им сдачу копейками даю. Ну что за утро такое!

Отойдя чуть в сторону, развернул и надкусил. А неплохо! Едал и получше, но вполне себе! На уровне мировых стандартов.

' — Куда теперь?' — задался я вопросом, и, не придумав ничего лучшего, отправился в ГУМ. Со стороны, не зная подоплёки — дворец! А очереди — не иначе как в музей люди стоят, желая приобщиться к Прекрасному.

— Слыхал я всякое, но… — не найдя нормальных слов, присвистнул, выкинул в урну бумажку и палочку от мороженого, и ввинтился в толпу провинциалов, штурмующих один из главных магазинов страны. Несколько раз меня пихнули, обматерили, спросили, а куда я, собственно, лезу такой красивый, но пару минут спустя серая толпа, одетая единообразно и остро пахнущая потом после долгих поездок в электричках, втащила меня в вестибюль и понесла, не давая толком оглядеться.

— Витька! — заорала какая-то тётка почти в самое ухо, — Витька, мать твою, ты гдё? Дуй сюда, ирод окаянный! Глаза с утра…

Продолжение слушать не стал, протиснувшись дальше и отходя чуть в сторонку. Югославские плащи, финские куртки и чешские костюмы интересует меня чуть меньше, чем абсолютно, равно как и прочий дефицит.

— Маж-жор, — выдохнул в лицо подросток моих лет, нагруженный как верблюд и продирающийся вслед за относительно молодой, но уже грузной, неухоженной женщиной с «вечным» пережжённым перманентом на голове, — ма-асквич!

— Джинсы выкинули! — заорала тем временем какая-то женщина, и толпа колыхнулась.

— Не больше пары в одни руки! — перекрикивая её, закричала невидимая продавщица, — Не больше одной пары! Граждане, не толпитесь, соблюдайте очередь!

— За кем будешь⁉ — толкнул меня в спину пахнущий потом мужик.

— Ни за кем, — отозвался я, — проходите.

— Ну и х… — он выдал короткий, бессмысленный матерный спич, и, толкнув меня ещё раз, уже без всякой необходимости, принялся продираться через толпу, щедро раздавая тычки и поливая окружающих межометиями пополам с матом.

' — Чёрная пятница, — пришло в голову сравнение, — только здесь каждый день! Да… в Париже, будь у магазина такая проходимость… Да нет, там в принципе такого не может быть!'

Сумев наконец отойти в сторонку, принялся шататься по магазину, глазея по сторонам. Нет, ну а что⁈

Во-первых, ГУМ и снаружи, и внутри — очень и очень красивое здание. Быть может, и не шедевр архитектуры, но где-то рядом.

Во-вторых… ну, экскурсия, наблюдение за Хомо Советикус!

' — Да тьфу ты… — мысленно сплюнул я, — а сам-то кто? Такой же… только подвид другой — мажор московский, обыкновенный!'

Настроение немного испортилось, так что, покружившись по ГУМу, понаблюдав за народом, бытовыми сценками, и оценив уровень товаров, двинулся на выход.

— СССР! — с чувством произнёс я, отойдя чуть поодаль, и вздохнув.

Ощущения… странные. Я советский пионер, во всяком случае, ещё недавно чувствовал себя так. В Париже, к примеру,