Любовь к мёртвой. - Александр Науменко
Белое платье, тонкий стан, дивный лик, подёрнутый печалью. Всё как в россказнях.
— Господин служивый, — прозвенел её голос, — не откажите бедной сироте в милости. Один поцелуй, чтобы согреть моё замёрзшее сердце…
Степан Игнатов остановился. Он не был ни поэтом, ни мечтателем. Он был солдатом, и в прекрасной деве видел он не ангела, а врага, что погубил десятки православных душ и бросил тень на честь гвардейских мундиров. Он глядел в её стеклянные глаза и не видел там ни Пелагеи, ни боярской дочери. Лишь холодную, голодную смерть.
— Поцелуй, говоришь? — хрипло ухмыльнулся гренадер. — Изволь. Будет тебе поцелуй. Стальной.
И прежде чем тварь успела шелохнуться, он выхватил из ножен свой тяжёлый палаш. Воздух со свистом рассёк короткий взмах, и острая сталь ударила точно по тонкой шее. Не было ни крика, ни крови. Фигура девы на миг застыла, будто удивлённая, а затем с тихим шелестом, словно старый пергамент, рассыпалась в прах. На грязный булыжник упало лишь дорогое белое платье, а рядом с ним растеклась небольшая лужа чёрной, густой, дурно пахнущей жижи. Степан постоял мгновение, сплюнул, утёр палаш о полу кафтана и, не оборачиваясь, пошёл своей дорогой.
Так закончилась история «белой девы». А спустя неделю пришёл черёд и её создательницы.
К Петербургу по тракту тянулся небольшой отряд донских казаков, что ехали на смотр к самой Государыне. Впереди на сытом коне гарцевал их сотник, Никита Запорожный, казак пожилой, с седым оселедцем и глазом зорким, как у степного орла. С ним ехали верные хлопцы, Сенька Бывалый да молодой Омелько, лучший стрелок на всём Дону.
Ночь застала их в поле, под чистыми звёздами. Развели костёр, затянули тихую песню. И вдруг Омелько, что стоял в дозоре, крикнул:
— Пане-атамане, бачь! Нечиста сила в небе!
Все вскинули головы. И впрямь, над лесом, в лунном свете, летело нечто непотребное. Огромное, с кожистыми крыльями, как у спрута, сгорбленное. Оно кружило над землёй, будто высматривая добычу.
— Шо цэ такэ? — перекрестился Сенька.
— Вражина, — коротко ответил Никита.
Лицо его стало жёстким, как камень.
— Души православные высматривает. Не дадим ей ходу. Омелько, рушницу! Сбей мне эту тварь окаянную!
Молодой казак молча вскинул длинноствольную рушницу. Грянул выстрел, и эхо раскатилось по ночному полю. Чудище в небе дёрнулось, взмахнуло крыльями и, издав визг, похожий на скрежет железа, камнем рухнуло в ближайший овраг.
Казаки, обнажив сабли, осторожно двинулись к месту падения. В овраге, среди бурьяна, лежало не чудище. На земле корчилась, прижимая руку к простреленному боку, та самая колдунья, с седыми космами и жёлтыми, полными лютой ненависти глазами.
— Будьте вы прокляты, псы… — прошипела она, захлёбываясь кровью.
— То не мы прокляты, а ты, ведьма, — сурово молвил сотник Никита. — Гутарили нам в станицах, что летает по Руси нечисть, кровь пьёт. Значит, то ты и была.
Старуха злобно захохотала, но смех её перешёл в кашель. Казаки глядели на неё без жалости.
— Чи шо с ней робыть, батько? — спросил Сенька. — Пристрелить, как собаку?
— Пуля для неё — честь велика, — покачал головой Никита. — Такая погань должна в землю уйти, откуда и вышла. И уйти живьём, дабы не восстала вновь. Несите заступы, хлопцы.
Они не стали долго рассуждать. Вырыли глубокую яму тут же, в овраге. Старуха шипела проклятия, извивалась, но дюжие казаки бросили её на дно.
— Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа, — сказал Никита, снимая шапку. — Изыди, нечистая, в преисподнюю.
И они принялись быстро закидывать яму землёй. Вскоре крики стихли. Казаки утрамбовали землю, водрузили сверху тяжёлый валун и, прочитав молитву, вернулись к своему костру.
Слухи об этих двух событиях быстро достигли столицы и положили конец великому страху. Петербург вздохнул с облегчением. А Государыня, выслушав очередной доклад Рылеева, лишь тонко улыбнулась в тиши своего кабинета. Проблема, что не решалась указами, разрешилась сама собой, солдатским палашом да казацкой дикостью. И, быть может, в тот миг она поняла, что её просвещённая империя всё ещё стоит на тёмной, древней земле, где лучшее средство от нечисти, это острая сталь и могила без креста.