Второй шанс для Лекаря. Том 7 - Алексей Аржанов

Честен, умён, скучен. Хуже ничего не придумаешь, потому что против такого мне нечего сказать ни барону, ни Насте.

— Отец?

— Генерал Ладомирский, умер лет семь назад. Мать вдова, добрая и неумная, в сыне души не чает. Дядя по матери…

— Вышеславцев.

Жадовский поглядел на меня быстро и остро.

— Вышеславцев, — подтвердил он. — Лев Никанорович. Тайный советник. Вы его знаете?

— Слыхал.

— Слыхали, — повторил Жадовский и прищурился, но расспрашивать не стал, и я оценил это. — Тогда скажу вам то, чего вы, может статься, не слыхали. Лев Никанорович — человек, которого в свете почти не видно. Балов не даёт. Сам ни к кому не ездит, разве что к двум-трём домам. Зато у него обедают. А он, в свою очередь, обедает у тех, кто ему чем-нибудь обязан.

— У Засекиных, к примеру?

Жадовский поглядел на меня долгим взглядом.

— У Засекиных, к примеру, — сказал он медленно. — Пётр Зиновьевич ему обязан местом. Это у нас все знают и никто не говорит вслух. Вот теперь я, кажется, начинаю понимать, за чьим столом я рассказывал свой анекдот. Так вот. Есть одна вещь, Салтыков, которую вы должны знать, раз уж вы пришли. После смерти генерала его имения остались сыну. Две губернии, Тверская и Ярославская, душ полторы тысячи. Сыну было тогда девятнадцать, и имения взяли в опеку до совершеннолетия.

— Опекун?

— Дядя, — сказал Жадовский. — И вот что любопытно. Совершеннолетия Кирилл Андреевич достиг четыре года назад. А опека, насколько я знаю, не снята до сих пор. Всё ещё что-то там не сведено, какие-то долги генерала, какие-то тяжбы. Мальчик получает от дяди на прожитьё, как на жалованье. Деньги у него есть, пока дядя даёт.

Я сидел и молчал.

Теперь всё ясно.

Молодой человек может быть честен сколько угодно. Может искренне любить Настю, которая объясняла ему, как рисовать жилы. Может не иметь ни малейшего понятия, чем занимается его дядя.

А на поводке он всё равно.

И когда такой молодой человек войдёт мужем в дом Бутурлиных, в мой дом, вместе с ним туда войдёт тот, кто держит поводок.

— Благодарю вас, Аполлон Гаврилович.

— Не благодарите. — Жадовский проводил меня до двери и на пороге придержал за рукав. — Салтыков. Последнее. Я ведь понял, отчего вы пришли. И вам, и мне было бы проще, если бы вы сказали сами, но вы не сказали, и это правильно.

— Я не могу говорить обо всём, вы сами понимаете.

— Да, но… Вы опоздаете, — сказал он тихо. — В нашем свете такие дела решаются за неделю. Не опоздайте. Я буду за вас молиться.

* * *

На Литейную я вернулся затемно.

В доме было тихо. Дарья Гавриловна писала наверху письма, и по тому, сколько свечей горело у неё в комнате, я понял, что писем много и что пишет она их всем, кому положено знать о радости семейства.

Барон ещё не спал. Он окликнул меня из кабинета, и я вошёл.

Пётр Кузьмич сидел в халате, с трубкой, довольный, как кот, и поманил меня к креслу.

— Садись, Михайло. Дело у меня к тебе.

— Слушаю, Пётр Кузьмич.

— В воскресенье у нас будет Кирилл Андреевич. С матушкой. Первый визит, как положено. — Барон пыхнул трубкой. — Так вот. Ты у нас лекарь. И вот я тебя прошу по-свойски: погляди ты на него. Здоров ли, крепок ли. Мало ли что. У меня дочь одна.

Я сидел и смотрел на него.

Он просил меня осмотреть жениха Насти. Просил от чистого сердца, с трубкой в зубах, и не понимал, что делает.

— Погляжу, Пётр Кузьмич.

— Вот и спасибо. — Барон просиял. — Я знал, что на тебя можно положиться. Ты у нас как родной, Михайло, я тебе давно хотел сказать.

Я поблагодарил, пожелал ему спокойной ночи и вышел.

На площадке второго этажа я остановился.

Настя сидела на верхней ступени.

Сидела, обхватив колени, в домашнем платье, со свечой на полу рядом, и глядела на меня сверху так же, как и в январе, когда ждала меня здесь, чтобы отчитать за почерк.

— Я вас жду, — сказала она.

— Давно?

— Час. — Она не пошевелилась. — Маменька думает, что я сплю.

Я поднялся на две ступени и остановился ниже неё так, что лица наши оказались вровень.

— Настасья Петровна…

— Не надо «Настасья Петровна». — Голос у неё был ровный, слишком ровный, как у человека, который долго обдумывал, что скажет. — Я вас спрошу одну вещь, Михайло Алексеевич. И вы мне ответите честно. Вы ведь всегда отвечаете честно, даже когда это неприятно. Даже больным.

— Спрашивайте.

— Что вы думаете о Кирилле Андреевиче?

Я молчал.

Она ждала.

И вот тут я понял, что за две жизни ни разу не стоял перед вопросом, на который у меня был ответ, и ответ этот я не мог произнести.

Что я думаю о Кирилле Андреевиче. Что он честен, умён и скучен. Что он, по всему судя, искренне ею увлечён. Что против него лично мне сказать нечего. И что за его спиной стоит человек, который подсадил в этот дом истопника с наперстянкой, травил Тарусова мышьяком и, может статься, сам же и подсказал Засекину строку про неё.

Ничего этого сказать было нельзя.

— Он хороший человек, — сказал я наконец.

Настя поглядела на меня долго.

— Это не ответ, — буркнула она.

— Это правда.

— Правда, — повторила она. — Вы знаете, Михайло Алексеевич, я вас за это время выучила. Я знаю, как вы говорите, когда говорите всё. И знаю, как отличается, когда говорите не всё. Вот сейчас вы говорите явно не всё.

Я не ответил.

— Он весь вечер расспрашивал меня про жилы на рисунках, — продолжала она тише. — И про вас.

Я поднял голову.

— Про меня?

— Про вас. — Настя поглядела на свечу. — Давно ли вы у нас живёте. Много ли у вас больных. Бываете ли вы у кого из сенаторов. Правда ли, что вы ездили с Виллие и что он вам доверяет. Я отвечала, мне было не жалко. А после подумала, что жених так про друга дома не расспрашивает. Так спрашивают про соперника или про дело.

Вот так. Девушка, чью судьбу нынче решали,