Небесный этюд 3 - Слава Лунич

Я оглянулся. Там, где только что был «фоккер», оседал белый столб, и от него по воде расходилось тёмное пятно. Ведущий немецкой пары ушёл под корабль и пропал.

На берег я выходил низко, метрах на пятидесяти, и прошёл над шлюпкой, которая плыла от мола к барже.

‐ «Кама», я «Сосна». Вашего видели с берега. Упал в море, у мола.

Пётр так и висел над портом, не отходя от «Клёна» ни на километр. «Клён» закончил третий заход и уходил на юг. Кузьмин вернулся к нему через пять минут с Лапшиным за хвостом и доложил, что свою пару довёл до мыса, дальше она ушла в дымку, и за мысом он её не искал.

У капонира Кондрат с ходу спросил, стрелял ли я. Я ответил, что один раз. Он кивнул и полез смотреть под плоскости.

На разборе каждый рисовал свой кусок боя на листе. Эсминец у меня вышел продолговатым прямоугольником, от него шла моя дуга влево, а в воде стоял крестик. Батя разглядывал мой лист дольше остальных.

‐ К кораблю зачем пошёл?

‐ Он туда рванул. Там я его и взял.

‐ В другой раз не бери. — Батя положил мой лист поверх стопки.

Лапшин признался, что стрелял по ведомому издалека и так и не разобрал, попал ли. Итог Батя подвёл цифрами, как всегда: шесть машин вылетело, шесть вернулось, один сбит, «Клён» отработал без потерь. Про Петра сказал только, что тот держал верх.

Бумага пришла на следующий день к обеду с подтверждением от поляков, которые видели падение с берега. Кондрат вымыл киль бензином, дал высохнуть и развёл краску погуще. Звезду поставил низко у самого фюзеляжа.

‐ Новый ряд, командир. — Он вытер кисть о ветошь. — Отсюда пойдём вверх.

Пётр подошёл, посмотрел на киль и спросил, почему так низко. Кондрат ответил, что место надо беречь.

Шестнадцатого на взлёте стрелка указателя скорости дошла до ста шестидесяти и встала. Я постучал по стеклу, и она поползла назад к нулю, хотя машина набирала и мотор ревел как положено. Приёмник забило.

Возвращаться я не стал: шестёрку вёл я, и над Кольбергом нас ждал «Клён». Скорость держал по наддуву и оборотам, а над морем каждые полминуты сверялся с Артёмом.

‐ Второй, скорость?

‐ Триста восемьдесят. — Он ответил сразу, будто ждал.

Немцев в тот раз не было. Сажал меня Артём: встал слева, крыло к крылу, и на снижении называл скорость каждые пять секунд, пока я не убрал газ на ста семидесяти. Кондрат выковырял из приёмника проволокой серую пробку слежавшегося песка и подержал её на ладони.

‐ Это уже не завод, — признал он. — Песок.

Пачка почта дошла до нас семнадцатого. Ковригин разбирал её у стоянки, а я сидел пристёгнутый в кабине с открытым фонарём: дежурная пара в тот час была моя. Конверт у него принял Кондрат, влез на плоскость, отдал мне и остался там же, протирая ветошью фонарь, который и без того был чистый. Материн почерк я узнал сразу.

Начало было обычное. Зима у них стояла снежная, отец два утра подряд откапывал калитку, а снег всё шёл. На стене в кухне у него висит карта, вырезанная из газеты, и каждое утро он отмечает на ней карандашом города из сводки. Одер он нашёл сам, провёл по нему ногтем и объявил соседу, что Колька теперь, должно быть, у самой реки, а за рекой уже Берлин.

В феврале взяли у кума поросёнка, держат в сарае, отец греет ему пойло на плите и говорит, что к Колиному приезду будет кабан. Про Петрову грушу отец, оказывается, помнил ещё с моего первого длинного письма и велел передать, что двух мало, сажать надо три: одна всё равно вымерзнет. А забор отец чинить не стал. Столбы, говорит, вкопаем, когда вернётся сын, одному их ровно не поставить.

Письмо я сложил и убрал в планшет под карту. Над КП тут же взлетела зелёная ракета, и Кондрат спрыгнул с плоскости к колодкам.

Мотор он прогрел заранее, и через минуту я уже катился по песку к старту. Артём взлетал за мной, выждав, пока осядет поднятая мной жёлтая стена. Над Кольбергом в тот день никого не встретили.

Немцы держали одну полосу пляжа у самой воды, километра в два длиной. Песок там был чёрный от людей, и оттуда к баржам шли и шли лодки, а баржи отваливали к транспорту, стоявшему дальше эсминца. Поляки вышли к курортным домам и били по пляжу из-за них, это было видно по вспышкам в окнах.

Вечером я сел отвечать на письмо на ящике у капонира, пока было светло. Про море написал, что видел его второй раз в жизни. Отцу написал, чтобы столбы держал в сарае сухими и без меня не ставил, вкопаем вдвоём. Про поросёнка спросил, как назвали.

Потом я передал Петру отцовы слова про третью грушу. Он подумал и сказал, что три груши это уже сад, а где сад, там и пчёлы должны быть, так что Гаврилову с его пасекой всё-таки придётся ехать на Придачу. Гаврилов из угла ответил, что согласен, если там будет где поставить ульи с южной стороны.

Восемнадцатого утром эсминца на месте уже не было, и транспорта за ним тоже. Над городом висел дым, собор стоял без крыши с чёрными окнами в башне, но снизу по нам больше не стреляли, и Батя разрешил пройти над портом пониже.

Пляж опустел. По песку тянулись колеи, валялись ящики, у воды лежала на боку брошенная лодка.

Девятнадцатого пришёл приказ возвращаться на Одер. Грузились весь день: снимали доски с капониров и складывали их обратно у выгона, Клава пересчитывала ящики с лентами дважды, Пахомыч вытряхивал песок из кабины «бюссинга». Шахматы Юдин уложил в свой вещмешок вместе с гильзой. Кабанья голова, как выяснилось, тоже ехала с нами: Спиридоныч завернул её в мешковину и сунул между котлами.

Двадцатого полк ушёл на юг. Море держалось за хвостом, пока хватало высоты, потом пропало в дымке, а под колёсами на посадке снова была одерская глина.

Двадцатого полк сел на новое поле в пятнадцати километрах восточнее Кюстрина, и в тот же вечер Батя показал комэскам на карте, как вокруг крепости замыкается кольцо. Одер был виден издалека: пойма по обе стороны стояла под водой, из серого зеркала торчали кусты, ограды и телеграфные