Небесный этюд 3 - Слава Лунич

Гвозди добывали из ящичных досок. Пётр выдёргивал их клещами, клал на кирпич и правил молотком, поворачивая после каждого удара. У него они выходили прямыми с трёх ударов, у меня с пяти, и половина моих потом всё равно гнулась. К вечеру в банке набралось сотни полторы.

‐ Отец меня этим наказывал, — он бросил в консервную банку очередной. — Сёстры по ягоды, брат на реку, а я на крыльцо гвозди править.

Рейки выпиливали из половой доски, найденной в той же мастерской. Её положили на две табуретки и распускали вдоль по очереди: один вёл ножовку, другой прижимал доску коленом. Что легче шло, Пётр загнал в пропил щепку клином и натёр полотно обмылком. К темноте вышло три рейки. Одну повело винтом, он пустил её на короткие вставки.

Утром двадцать третьего полк построили по эскадрильям у КП, и Ковригин зачитал приказ Верховного к дню Красной Армии: война идёт на земле противника, полная победа близка. К обеду выдали положенные на праздник сто граммов, Спиридоныч вместо щей подал гуляш. После обеда Пётр позвал меня обратно на чердак.

Сначала изнутри сняли всё, что держалось на честном слове, и дыра стала такой, что в неё пролез бы человек. Пётр обвязался верёвкой, второй её конец я закрепил на стропиле и проверил дважды, и он выбрался на скат, упираясь сапогами в целый ряд под собой. Рейки прибивали вдвоём: он бил снаружи, а я изнутри подпирал рейку ладонью, чтобы не пружинила. Черепицу он вешал снизу вверх, ряд за рядом. Каждый раз, когда нужна была следующая, в дыре появлялась его рука, а когда рядов прибавилось и дыра сузилась, только пальцы.

Одна плитка выскользнула у меня из рук, когда я подавал, проехала по скату и разлетелась у крыльца под самыми ногами Гаврилова. Тот отскочил, глянул вверх и сообщил, что мы бомбим своих.

С земли Петра было хорошо видно, и у крыльца скоро собрались советчики. Ведомый напомнил ведущему, что высоту тот держит плохо и выше конька ему лучше не забираться. Тот ответил сверху, что на конёк полезет, когда его туда поставят приказом по полку. Из-за угла вышел Заболотный, поднял голову к скату и остановился.

‐ Кто на крыше? Замкомэск. — Инженер поправил очки и крикнул в слуховое окно: — Соколов, верёвку проверь ещё раз.

Пока Пётр прибивал, разговаривали: говорил больше он, а я подавал да слушал. Про черепицу он спорил сам с собой с начала февраля, а теперь, перебрав её руками, решил. Кладут её с умом, течь нечему, только каждая тянет килограмма на два, на метр их уходит больше трёх десятков, и стропила под это ставят как здесь: брус в ладонь шириной, через каждый шаг.

‐ Железом покрою, — объявил он в дыру. — Гремит в дождь, ну да Маша привыкнет.

Дом он хотел рубить из сосны. Лес думал выписать в Усманском бору, откуда брал ещё отец, вывезти зимой по санному пути, а ставить сруб весной. Потом сруб год стоит под временной крышей, чтобы осел, и только тогда в нём прорезают окна и двери и ставят косяки. Наличники он выпилит сам, с прорезью, как у отца.

‐ А груши за этот год подрастут, — в дыру опять просунулась рука. — Обе сразу посажу.

Последние плитки он крепил уже изнутри, сидя со мной на балке: поддевал ножом верхний ряд, заводил новую под него и насаживал выступом на рейку. Когда закрылась последняя щель, на чердаке сразу стемнело. Свет шёл теперь только из слухового окна в торце.

Оттуда было видно всё поле, стоянку с зачехлёнными семёрками, кухню с дымком над трубой и за полем чёрную полосу леса. Спиридоныч ударил черпаком по котлу, и от крыльца к нему потянулись с котелками. Пётр устроился на балке у окна и упёрся локтями в колени.

‐ Знаешь, чего хочу? Чтоб скучно было и в газете на первой странице про надои писали.

‐ Про надои?

‐ Ну, про что пишут, когда писать не про что. — Он защёлкал костяшками, от большого пальца к мизинцу. — Маша вон просыпается, если кто-нибудь сестрицу позовёт, хоть не её, хоть во сне.

‐ Отвыкнет со временем.

‐ Вот и хочу, чтоб отвыкла. — Он помолчал. — А сына в аэроклуб отдам, и чтоб его с первого раза взяли, не как меня.

Правнука его взяли в Краснодар с первого раза. Я не мог ему это сказать и смотрел на стоянку. Стариком он рассказывал нам про бои, фамилии и тот вылет, с которого всегда начинал, а я ёрзал на стуле и ждал, когда отпустят во двор. Про грушу за тем столом не звучало ни слова.

‐ А ты? — спросил он.

‐ А я к тебе приеду. Грушу пробовать.

‐ Раньше пятого лета не приезжай, угощать нечем будет. — Он усмехнулся той стороной лица, что осталась целой.

Снизу позвали. Посыльный с КП ждал у крыльца и искал глазами окна: Батя собирал комэсков. Когда я дошёл, Опарин с Юдиным были уже на месте, а командир полка держал в руках бумагу и не садился.

‐ Соседний полк, где Захарыч замом, уходит в тыл на «яки», и дивизия берёт от нас одного ведущего по налёту и счёту. — Батя глянул в бумагу. — Первым стоит Воронов, двадцать шесть, вторым Зимин.

Юдин промолчал и только переложил планшет из руки в руку. Опарин спросил, окончательно ли это. Командир ответил, что окончательно будет дня через три-четыре, а до тех пор не должна знать ни одна живая душа, и посмотрел по очереди на каждого из нас. Потом сложил бумагу вчетверо и сунул в карман гимнастёрки.

Кубань и «яки». Три года, с сорок третьего. Отец повторял это за каждым праздничным столом, и эту формулу я выучил раньше, чем узнал, где Кубань на карте. Она совпала ещё весной сорок третьего, когда под левым крылом показалось море. Теперь сходилось и второе. Бумага лежала у Бати в кармане, и в первой строке в ней человек, с которым я полчаса назад сидел на чердаке.

Следующие три дня гонял своих парами, когда поле позволяло, сидел на разборах, ел, спал. Двадцать четвёртого Пётр с Гавриловым облётывали