Звенящие кедры России - Владимир Николаевич Мегре

И ещё…

Ты знаешь, Анастасия… Казавшиеся лишь фантазией, твои мечты сбываются. Невероятно это, а они сбываются.

Вот и книга написана. Ты помечтала о ней, и теперь она существует. Её действительно читают люди с интересом. О ней теперь и в газетах столичных пишут.

Стихи о тебе, о природе, о России сочиняют читатели. Я картину нашёл в хранилищах Троице-Сергиевой лавры, о которой мы с тобой говорили. Картина сохранилась, называется «Единый единою». Опубликую её.

И представляешь, барды… Ты помнишь, о бардах мне говорила?

– Да. Я помню, Владимир.

– Так надо же, и это тоже начинает сбываться. На одной читательской конференции ко мне подошёл русоволосый мужчина, протянул аудиокассету и коротко, по-военному, сказал: «Песни для Анастасии. Прошу, примите».

Эту кассету прослушали в молчании приехавшие на конференцию журналисты, читатели, сотрудники Московского исследовательского центра. Потом её стали переписывать разные люди. Переписывать и разыскивать русоволосого мужчину небольшого роста, внешне непримечательного, как-то неожиданно появившегося и также неожиданно ушедшего.

Им оказался офицер-подводник из Санкт-Петербурга, учёный Александр Коротынский.

Он мне рассказал потом, как поднялась их терпящая аварию подводная лодка. Как уверенно вела его цепь случайностей вместе с этой вручённой мне кассетой. Вела, чтобы вручить её.

Александр Коротынский оказался ещё и бардом. А в его песне «Храм» звучат целые фразы, сказанные тобой. Вот эти, помнишь?

И ещё, у Коротынского нет голоса певца. Почти речитативом поёт. Но именно это и подтвердило твои слова о силе слов, связанных невидимыми ниточками с душой. Бард Коротынский реально показал это.

– За светлую радость, которую несёшь ты людям, за очищение душ спасибо тебе, бард, спасибо, – сказала Анастасия.

– Ты представляешь, снова офицер! И Груця офицер, он книжку первый напечатал. И бомж-полковник картинку к ней нарисовал.

И лётчик, командир полка, продавать помогал книжки.

Теперь вот песни первым тоже офицер принёс. И что это твой Луч так души офицеров зажигает? На них ты светишь больше, чем на других?

– Ко многим прикасался Луч, но загораются лишь там стремления, где есть чему гореть.

– Твоя мечта, Анастасия, всё же воплощается в реальности. Люди её подхватывают, понимают. И бомж-полковник понял. Я познакомился с ним случайно, жалко его, погиб он.

Я видел, как он мёртвым лежал. Лицо всё в земле испачкано, но улыбался. Мёртвый, а улыбался. Это ты что-то сделала своим Лучом? Что означает, когда с улыбкой умирает человек?

– Тот человек, что был с тобой… Он сейчас с бардом, на тропе невидимой. От пуль, что пострашней свинцовых, его улыбка многие спасёт сердца.

– Твоя мечта, Анастасия, входит в наш мир, и он словно начинает меняться. Люди некоторые чувствуют тебя, понимают, силы откуда-то в них появляются, они и меняют.

Мир чуть лучше становится. Но ты… Ты по-прежнему там, в тайге, на своей полянке. Я не смогу жить в таких условиях, как ты живёшь. И ты не сможешь жить в нашем мире.

Зачем тогда нужна твоя любовь? Бессмысленна твоя любовь, и я до сих пор не пойму своего отношения к тебе. А зачем понимать, когда и так ясно: мы никогда не будем вместе. Рядом.

– Мы вместе, Владимир. Рядом.

– Вместе?! Где же ты? Когда любят, стремятся быть всегда рядом. Обнять, приласкать. Ты слишком необычна. Тебе этого не нужно.

– Мне это нужно. Как и всем. И я это делаю.

– Но как?

– Вот сейчас. Разве ты не чувствуешь ласковое прикосновение ветерка, его ласковое объятие? И солнечного лучика прикосновенье тёплое. Как поют для тебя радостно птицы и шелестит листва на дереве, под которым ты сидишь! Прислушайся, ведь это необычный шелест!

– Но это – всё, что ты назвала, – для всех. И разве это всё ты?

– Любовь, растворённая в пространстве для одного, может прикоснуться к душам многих.

– Зачем любовь растворять в пространстве?

– Чтобы рядом с любимым всегда было пространство Любви. В этом суть любви, её предназначение.

– Непонятно как-то всё это. И голос твой… Раньше не слышал на расстоянии, теперь слышу. Почему?

– На расстоянии не голос звучит. Не ушами, а сердцем слышать нужно, ты научись сердцем…

– Зачем учиться, ты говори всегда, как сейчас, голосом.

– Всегда не смогу.

– Но ведь сейчас говоришь. Я же слышу.

– Дедушка мой сейчас помогает нам. Ты с ним поговори, мне идти нужно кормить нашего сына, и других дел множество. Так хочется успеть всё.

– У дедушки, значит, получается, у тебя нет. Почему?

– Потому что дедушка где-то рядом сейчас. Совсем рядом с тобой.

– Где?

Я оглянулся по сторонам… Дедушка Анастасии стоял почти рядом с лавочкой, палочкой подталкивая к урне кем-то брошенную на газон бумажку. Я вскочил. Мы поздоровались с ним за руку.

Глаза его весёлые, добрые, и в общении он простой. Не то что прадед. Прадед, когда в тайге его видел, молчал всё время, и глаза его в пространство смотрят, словно сквозь человека. Мы сели с дедушкой на лавочку, я спросил его:

– Как же вы добрались и меня нашли?

– Не такая уж проблема добраться и тебя найти с помощью Анастасии.

– Надо же, родила она… Сказала, что родит – и родила… Одна, в тайге, не в больнице. Больно, наверное, было ей? Кричала?

– Это с чего же больно должно было ей быть?

– Ну, женщины, когда рожают, – им же больно. Некоторые даже умирают при родах.

– Больно бывает только тогда, когда зачат человек греховно. Вследствие утех плотских. За это женщина и расплачивается болью при родах и муками жизни в последующем. Если же зачатие с иными устремлениями произошло, боль лишь усиливает у рожающей ощущение великой радости творения.

– Куда же боль девается? Как она может радость усиливать?

– Женщину, когда насилуют, она что испытывает? Конечно же, боль, отвращение. А когда сама отдаётся, то та же боль в другие ощущения переходит. Такая же разница и при