Пламенев. Книга 14 - Сергей Витальевич Карелин
Присел, встал, отжался от песка, сколько хватило терпения считать. Дыхание не сбилось даже на тысяче. Потом вполсилы ударил кулаком в стену, и от стены отлетел кусок с мою голову. Столп молчал. Ребро молчало. От порезов остались розовые полосы, но через неделю сойдут и они.
Оставался Крушитель. Я взялся за древко, потянул вверх. Идеально. Единственным последствием удара по самому себе на борту корабля осталось Кольцо, сейчас имитирующее только пять Кругов. Но с этим ничего не поделать. Для повторного расщепления нужен мощный приток энергии извне.
Доспех я увязал Вирру на спину, решив, что от одних поножей пользы не так уж и много.
«Куда теперь?» — спросила Агата, уже сидя наверху, между узлом с доспехом и Вирровой шеей.
— На юг, — ответил я. — Подальше от Серебряковых, и чем скорее, тем лучше. Идем ночами, — сказал Вирру. — Низко, над перелесками, как в тот раз. Днем лежим и не дышим.
Две ночи прошли одинаково. Вирр шел над самыми верхушками, над поверхностью воды или над колосьями полей, я лежал у него на спине позади Агаты, а Крушитель плыл сбоку, на привязи из моего телекинеза.
Один день мы провели в заброшенном сарае на краю выкошенного луга. Крыша у него провалилась, но стены держались, и Вирр поместился внутри почти целиком — наружу торчал только хвост. Другой день переждали под корнями завалившейся сосны, что живо напомнило мне Берлогу. В третий день ничего не нашлось, и мы остались просто на берегу ручья, под липами или чем-то похожим.
Страна внизу проплывала почти идиллическая. Поля, лесополосы, речки с каменными мостами, хутора. Один раз мы пересекли железную ветку, и рельсы под луной блеснули, как два ножа. Небо над нами пустовало: экипажам в такой глуши делать было нечего.
Одно село не спало. На околице горели костры, между кострами ходили мужики с вилами, и кто-то бил в колотушку, редко и неуверенно. Вирр несколько минут висел в трехстах метрах над ними и с интересом принюхивался к их овчарне.
— Даже не думай, — сказал я ему.
Вирр недовольно фыркнул.
* * *
Межу мы перешли под утро четвертой ночи, едва не проскочив мимо столба.
Столб был каменный, в мой рост, серый от лишайника. На стороне, обращенной к северу, был выбит знак Серебряковых. С южной стороны виднелся другой. Этого я раньше не встречал.
Больше не изменилось ничего, и это было, пожалуй, самое странное. Прежние поля, прежняя укатанная дорога, прежние лесополосы по линейке. Только на верстовых столбах, начиная со следующего, вместо серебряковского знака пошел чужой.
Я постоял у межи дольше, чем было нужно. Бумаги в моем кармане кончались на этом камне. Впрочем, это было очень условное ограничение. Останавливаться для проверки документов я в любом случае не собирался.
Скрыв себя Единым, чтобы не активировать случайно каких-нибудь обнаруживающих систем, просто перешел границу пешком, после чего снова взлетел и устремился дальше.
На Смоленске у родов тоже были границы, и дрались за них не меньше. Но там между владениями тянулись земли Зверей, Стены, пустоши и океаны. Здесь планету поделили до последнего метра, и каждый куст у дороги, под которым мы ложились на день, был чей-то.
Хотя, опять же, меня это волновало не так чтобы сильно. День мы пролежали в ельнике над речкой. К вечеру я выбрался на опушку и в долине внизу разглядел крыши городка.
Вирр и Агата остались в овраге, в полукилометре от опушки. Овраг был глубокий, заросший орешником, и сверху в него не заглядывало даже небо.
— Я до вечера, — сказал Вирру. — Не выть, не охотиться и не высовываться.
Он заворчал. Вслух, низко, так что с орешника посыпались листья. Овраг ему не нравился, городок тем более, но сильнее всего не нравилось, что я иду туда один. Агата положила ладонь ему на нос, и ворчание стихло.
Накрыв обоих Единым, я направился к городку. Пришла пора начать собирать информацию о том, ради чего я прибыл на эту планету: наследии рода Ясеневых.
Глава 9
Городок назывался Измалково. Две мощеные улицы крест-накрест, каменная управа с флагом, рынок на площади. Над управой висел знак с межевого столба, и я наконец разглядел его как следует. Лопухины, сообщала надпись под ним. Елецкий уезд.
Бумаг у меня никто не спросил. Я шел с узлом под мышкой, в плаще, не торопясь, и ничем не отличался от десятка таких же пеших, гонимых осенью по дорогам на заработки. Возможно, не повидай я столько, это бы даже задевало. Тут я был просто еще один оборванец с узлом.
Рынок уже сворачивался. Бабы увязывали непроданную капусту, мясник омывал колоду, между рядами бродили собаки. Цены, сколько я успел услышать, были выше ливенских почти вдвое, но и серебра тут в руках не мелькало вовсе — одна медь.
Шорник нашелся у рынка. Лавка в одно окно, над дверью деревянный хомут, внутри запах дегтя и сыромяти. Хозяин был маленький, жилистый, с шилом за ухом. Я развернул узел и выложил на прилавок пояс от доспеха и наплечный ремень.
— Это что ж за кожа такая? — Он взял пояс, согнул и не смог согнуть до конца. — Я такой работы в жизни не встречал. Откуда она у тебя?
— Наследство, — сказал я. — От деда осталось.
— У кого ж он служил, что ему такое выдали? — Шорник глянул на меня, потом снова на пояс. Любопытство у него в глазах боролось с осторожностью. — Ладно. Не мое дело.
— Починить сможешь?
— Пояс по шву разошелся, это просто. А ремень вырван с мясом, будто его лошадьми рвали. Это как же надо было зацепиться?
— Неудачно, — сказал я.
— Ладно, к вечеру сделаю что смогу. Серебряный за все, половину вперед. Но нитку поставлю свою, вощеную, так что на разрыв станет послабже, потому что такой, как тут была, у меня нет и не будет.
Я заплатил. Он убрал монеты не глядя, потому что глядел на пояс. Любопытство мастера было настоящее, но оно очень грамотно кончалось там, где начинался заказ, и я знал, что расспрашивать дальше он не станет.
Следующей моей остановкой стал архив. Он размещался при управе, в каменном флигеле с решетками