Ровно в четыре утра - Алексей Хренов

— Гранатен!

в окно полетел камень, а следом в домик одновременно вломились советские моряки.

За накрытым столом застыли с ложками в руках пять финнов и лейтенант.

Несколько секунд они ошалело смотрели на внезапно возникших вокруг вооружённых советских моряков.

Правда, потом с куда большим ужасом они наблюдали, как такие полезные продукты исчезают со стола мимо их ртов.

Пленных шустро загрузили в катер, и уже перед отходом выяснилось, что одного финна всё-таки не хватает. Его поставили в караул, после чего он куда-то бесследно исчез.

— Спит, собака, — зло проворчал лейтенант.

Лёха только хмыкнул, некоторое время повозился возле двери и догнал остальных с видом человека, аккуратно закончившего небольшую хозяйственную работу.

Катер уже отошёл от острова на приличное расстояние, когда из темноты донёсся глухой взрыв гранаты.

Моряки дружно обернулись.

— Старшина, это что было?

Лёха невинно пожал плечами.

— Я там аккуратно ферёвочку прифязал, — сообщил он, изображая чудовищный финский акцент.

— Куда привязал?

— Один конец к гранатта прифязал. Друкой — к ручка тфери. Теперь точно проснулся.

Через несколько дней Лёхе показали финскую газету со статьёй про его геройства.

В бою за Моргонланд героический финский гарнизон уничтожил триста большевиков.

Лёха с уважением посмотрел на газету.

— Вот умеют люди работать. Мы всего шесть человек в плен взяли, остров разнесли и уехали, а они за это же время триста большевиков уничтожили. Нам у них учиться и учиться. Как завещал великий Ленин.

Середина июля 1941 года. Аэродром истребительной авиации КБФ на Ханко.

После возвращения с островов Лёха первым делом отправился к Игнатенко с тайной надеждой попасть на самолёт.

Старший лейтенант за эти несколько дней заметно осунулся. Под глазами легли тёмные круги, на столе громоздились карты, донесения и давно остывшая кружка, а сам он выглядел так, будто спать в ближайшее время вообще не собирался.

Командир Лёхиного звена оглядел Хренова и удовлетворённо кивнул.

— Живой. Уже неплохо.

Он отложил карандаш и потёр лицо ладонями.

— Истребители опять людей просят. После налётов поле приводить в порядок, воронки засыпать, всё, что финны разворотили, растаскивать и собирать обратно. На неделю отдаю им тебя с командой.

Лёха помрачнел.

— Воронки засыпать? Летать-то не дадите?

— Да знаю я, — устало отмахнулся Игнатенко. — Не самая почётная работа для великого завоевателя островов. Но других людей у меня нет, и так от сердца отрываю.

Игнатенко вздохнул.

— Вернёшься. Дам несколько раз слетать вторым, посмотрим, что у тебя там осталось в голове и в руках. Потом решать будем.

— Я им хоть весь аэродром тогда вручную выровняю, а потом новых дырок накопаю, — повеселел Лёха.

Он уже собрался уходить, когда старший лейтенант окликнул его.

— Хренов. Я тебя на старшего сержанта представил. За острова.

По идее, следовало обрадоваться. Лёха даже попробовал прислушаться к себе, примерить новое звание и почувствовать хоть что-нибудь похожее на гордость.

— Спасибо, товарищ старший лейтенант, — наконец сказал он.

Несколько дней Хренов честно засыпал воронки, пока его не послали помочь техникам перетащить к стоянкам перкаль, эмалит и инструмент.

Там сержанту сперва велели просто подержать заплату. Через несколько минут техник обнаружил, что Хренов уже сам вполне уверенно возится с пробитым крылом И-16, словно всю жизнь только этим и занимался.

К вечеру из землекопов его окончательно украли.

Через несколько дней Лёха выяснил, что иногда военная удача обладает отвратительным чувством юмора.

Двадцать шестого июля пограничники ушли на Бенгтшер — взорвать маяк, с которого финны корректировали огонь по Ханко.

Назад они не вернулись.

По базе несколько дней ходили обрывки слухов: высадились, ворвались на остров, дрались у самого маяка, потом подошли финские корабли. Кто погиб, кто попал в плен, толком никто ничего не знал.

Лёха своих знакомых среди ушедших не имел, но после Моргонланда новость почему-то задела особенно неприятно. Всего десять дней назад такая же операция закончилась пленными финнами, съеденным ужином и газетой про триста торжественно убитых большевиков.

Оказалось, бывает и иначе.

Утро в эскадрилье 13-го истребительного полка КБФ, дислоцированного на Ханко, началось рано и как-то сразу неправильно.

Ни артобстрела, ни взрывов, ни воздушной тревоги — для аэродрома уже само по себе подозрительно.

Капитан Ильин, старший из оставшихся на Ханко командиров, вместе с несколькими штабными был отвлечён от утренней постановки задачи отчаянными криками, лязгом оружия и таким количеством русского мата со стороны стоянки самолётов, что поначалу решил — финны всё-таки прорвались на аэродром.

Добежав туда на рысях, они обнаружили картину значительно более загадочную.

Вокруг стоянки И-16 на приличной скорости удирал прикомандированный сержант Хренов с гидроавиабазы. Следом за ним, тяжело дыша, нёсся молодой часовой с винтовкой наперевес и при каждом удобном случае пытался догнать беглеца настолько, чтобы ткнуть его штыком.

Хренов, судя по всему, воспринимал происходящее серьёзно и потому сохранял дистанцию с похвальной проворностью.

— Стой! Стрелять буду! — орал часовой.

— Так стреляй уже, задолбал гоняться, придурок! — доносилось спереди.

Ильин некоторое время пытался бежать рядом с этой процессией и понять, что случилось, затем увидел несущегося навстречу начальника караула и заорал так, что все участники физкультурного утренника наконец замерли.

Лёха остановился, согнувшись и переводя дыхание. Часовой тоже остановился, но винтовку не опустил.

— Доложить о происходящем, — потребовал Ильин.

Выяснилось следующее.

Накануне Хренов провозился у самолётов далеко за полночь. До казармы было несколько километров, до подъёма оставалось намного ближе, ханковская ночь даже в июле была сырой и прохладной, а недавно опробованный двигатель И-16 ещё отдавал вполне приличное тепло.

Хренов посмотрел по сторонам, здраво рассудил о вреде одиночных прогулок под луной, залез под чехол, укрывавший капот, обнял мотор и заснул.

Ночью у самолёта успели появиться часовые, и ни один из них присутствия Хренова не заметил.

На рассвете чехол внезапно зашевелился, после чего из-под него появилась взлохмаченная голова диверсанта. Она покрутила по сторонам, сонно зевнула и вежливо пожелала стоявшему спиной охранителю авиационной собственности доброго утра.

Часовой сначала подпрыгнул, затем заорал и наконец, развернувшись, направил примкнутый штык прямо в глаз торчащей из-под чехла головы.

— Стой! Стрелять буду! — над стоянкой раздался мощный вопль молодого организма.

Хренов, ещё не окончательно проснувшись, зевнул ещё раз во всю нечищеную