Котёл - Арсений Громов

Корнев медленно положил руки на стол.

— Я его не упущу в этот раз, — сказал Лагода тихо. — Но я его не знаю, а вы — знаете. Как он думает, как уходит, как петляет. Вы с ним уже плясали под Вязьмой. Пойдёте со мной? Это не приказ военврачу. Это просьба.

— Пойду, — сказал Корнев. И не было ни секунды раздумья.

Они взяли два десятка бойцов из комендантского взвода, Гришу — который вцепился и не отпускал, — и пошли в ночь, по следу. Лагода вёл по данным разведки и доносам жителей; Корнев — по тому, что знал о Майнхарде: тот не побежит сломя голову, он отходит методично, прикрываясь, заметая, и напоследок обязательно ужалит — оставит за собой страх. Значит, искать его надо там, где он ещё может сделать своё чёрное дело перед уходом. Там, где есть кого казнить.

Корнев угадал. На рассвете, подходя к деревне Колпино у самого разрыва, они услышали впереди крик и увидели то, ради чего успели.

Посреди деревни, у колодца, согнанные жители. У плетня — наспех сооружённая виселица, и на ней уже один, и рядом второй, со связанными руками, под петлёй, — староста, седой старик, помогавший Красной Армии. А поодаль, у машин, готовых к отходу, — серо-зелёные фигуры, с десяток, и перед ними, спиной к подходящим из леса, стоял стройный офицер в очках и распоряжался казнью буднично, неторопливо, как делом.

Майнхард.

— Гриша, бойцов влево, охватом, тихо, — зашептал Корнев, и Лагода кивнул, доверяя ему вести. — Главное — снять тех, кто у виселицы и у пленных, первыми, чтоб старика и людей не положили в последний миг. По моему выстрелу. Лагода — нам с тобой главного. Вон того, в очках. Только живым бы…

— Как выйдет, — процедил Лагода.

Они растеклись по опушке, охватывая деревню. Корнев лёг с трофейным автоматом, поймал в прицел солдата, накидывавшего петлю на старосту. Выждал, пока бойцы займут места. И выстрелил.

Дальше всё было быстро и страшно. Залп с опушки смёл тех, кто стоял у виселицы и пленных, — старика не успели вздёрнуть. Жители с криком бросились врассыпную, на землю. Абверовцы, опытные, не запаниковали — мгновенно залегли, открыли ответный, грамотный огонь, начали отходить перекатами к машинам, прикрывая друг друга. Завязался скоротечный, злой бой на окраине.

Корнев бил короткими, продвигаясь, видя, как его бойцы охватывают, как падают немцы, как Гриша слева бьёт из винтовки. Он рвался к одной фигуре — к очкам, к Майнхарду, который, поняв, что нарвался, уже не распоряжался казнью, а уходил, отстреливаясь, к крайней машине, прикрытый двумя солдатами.

— Майнхард! — заорал Корнев, не думая зачем, просто чтобы тот знал, кто пришёл. — Майнхард!!!

И немец на бегу обернулся.

На один миг — через дым, через стрельбу, через двор, полный мёртвых и живых, — они снова встретились глазами. Как тогда, под Вязьмой, у горящего бронетранспортёра. Охотник и тот, кто оказался не дичью. Майнхард узнал его — Корнев увидел это по тому, как дёрнулось холёное лицо за стёклами очков, как мелькнуло в нём изумление и что-то ещё, похожее на азарт. Тот самый русский. В форме военврача — но тот самый. Майнхард вскинул было пистолет — но Корнев уже бил очередью, и немец метнулся за машину, и пуля Корнева высекла искру из брони у самой его головы.

А потом машина рванула в разрыв, к своим, унося Майнхарда, и двое прикрывавших его солдат полегли, дав ему уйти, и догнать было нельзя — за разрывом начинался ещё немецкий передний край.

Майнхард ушёл. Снова. Но ушёл — битым, бросив добычу, потеряв группу, едва унеся ноги. А деревня Колпино осталась за спиной живой: старик-староста, седой, трясущийся, целовал руки бойцам; жители, спасённые в последнюю минуту, плакали и крестились; и двое, снятые с петли мёртвыми, были последними, кого Майнхард успел убить на этой земле.

Лагода подошёл к Корневу, тяжело дыша, оглядел двор, мёртвых абверовцев, спасённых жителей, ушедшую за разрыв пыль.

— Ушёл, гад, — сказал он. — Но группу мы ему положили, и казнь сорвали, и людей спасли. — Он посмотрел на Корнева. — Вы его знали, доктор. Как облупленного. Где он петлять будет, где жалить. Будто и впрямь не первый год за ним ходите.

— Запомнил я его, — сказал Корнев, глядя на запад, куда ушла машина. — Под Вязьмой ещё. А он — меня.

— Значит, свидитесь ещё, — сказал Лагода. — Такие узлы война сама развязать любит. — Он помолчал, потом протянул Корневу руку — крепко, без слов, первый раз за всё время. — Спасибо, доктор. За старика. И вообще — спасибо.

Корнев пожал жёсткую ладонь особиста. А над деревней Колпино вставало морозное декабрьское солнце, и на западе уходил, отстреливаясь, битый враг, и где-то там, среди отступающих, уносил свою обиду и свой азарт гауптман Майнхард, которому Корнев — Корнев теперь это знал твёрдо — ещё не раз посмотрит в очки. Не в этом томе войны. Но посмотрит.

* * *

Гордеев вернулся под самый Новый год.

Корнев услышал его раньше, чем увидел, — знакомый, чуть насмешливый сибирский говор у входа в медсанбат, и выскочил, как мальчишка, и они обнялись — военврач и старшина, неловко, по-мужски, хлопая друг друга по спинам.

Гордеев похудел, побледнел за госпиталь, левая кисть в перчатке с подвязанными пустыми пальцами — два пальца Корнев забрал тогда, в ноябре, — но рука работала, держала, и сам Гордеев был прежний: жилистый, цепкий, с белёсыми смеющимися глазами. А на груди гимнастёрки, под распахнутым полушубком, тускло блестела медаль.

— «За отвагу», — сказал Корнев, разглядев. — Заслужил, Степан Игнатьич.

— За ту высоту. — Гордеев пощупал медаль непривычно, будто чужую. — Где роту положил, а немца три дня держал. — Он помрачнел на миг, потом тряхнул головой. — Дали вот. А мужики мои там лежат. — И, отгоняя, другим тоном: — Ну, доктор. Рука твоя работа. Гляди. — Он сжал-разжал изуродованную кисть. — Держит. И ложку, и винтовку. Ты мне руку спас, а с ней, считай, и службу. Без руки куда б я? В обоз. А так — обратно в строй просился, взяли. Взводным, при штабе пока, по лёгкой, покуда не разойдусь.

Они сели в уголке