Небесный этюд 3 - Слава Лунич
Вечером Батя собрал комэсков на КП, расстелил карту и придавил её с двух углов, как делал всегда, когда задача была не на один вылет.
‐ Завтра работаем по площадке. Тридцать километров западнее реки сидят истребители, ходят оттуда на плацдармы каждый день. Задача: не дать им подняться. Смены по восемь машин, висим над полем и меняем друг друга так, чтобы разрыва не было ни минуты.
‐ Сколько смен? — спросил Опарин.
‐ Четыре. Первая с рассвета, твоя вторая, дальше Юдин, дальше по кругу. Сорок минут смена с учётом подлёта.
Он провёл пальцем по карте от реки на запад и остановился на площадке, обведённой карандашом ещё до нашего прихода.
‐ Зенитки там есть, но немного. Высоту держать не ниже полутора тысяч, вниз уходить только ради цели. Всё, вопросы?
Вопросов не было. Обратно шли пешком через поле, и Пётр всю дорогу говорил про черепицу: что кладётся она тут на обрешётку не как у нас. Он посмотрел и запомнил, хотя под нашим снегом такая крыша, пожалуй, не выдержит, а если делать обрешётку чаще, то может и не обвалится. Потом он заспорил сам с собой, стоит ли ради этого возиться, если кровельное железо после войны подешевеет, и всё решится само.
В доме Спиридоныч выдавал ужин и был мрачнее тучи: молоко кончилось ещё утром, а коров на этой стороне третьи сутки не попадалось.
Перед сном я сходил на стоянку. Машина стояла с новыми заплатами на плоскости, светлыми, ещё не закрашенными. Кондрат уже зачехлил мотор и унёс аккумулятор в мастерскую к печке, а фонарь оставил чуть сдвинутым и прихватил чехлом: если закрыть наглухо, за ночь всё стекло изнутри покроется инеем.
Глава 8
Четвёртого первая смена досталась нашей эскадрилье, и поднялись мы затемно, чтобы быть над чужим полем к тому времени, когда там начнёт сереть. Все это было непривычно. Раньше полк штурмовал аэродромы, прикрывал своих, обходил стороной противника, а вот так висеть над немецкой площадкой и держать её закрытой ещё ни разу не приходилось. Смысл был простой: пока восьмёрка над полем, оттуда никто не поднимется, а если и рискнёт, взять его в оборот, пока он не набрал ни скорость, ни высоту.
Одер прошли на двух тысячах севернее Кюстрина, там, где тяжёлые батареи до нас не доставали. Река лежала под крылом серыми пластами с чёрными промоинами между ними. У восточного берега стояли в три ряда машины, ждущие ночи и своей очереди, а у самой воды чернели штабеля брёвен для настила.
Дальше земля, плоская до самого горизонта, расчерченная канавами через каждые триста-четыреста метров, с дамбами поверху и накатанными дорогами. Деревни расположились на бугорках, в каждой кирпичные сараи под черепицей и острая колокольня, а вдоль дорог тянулись тополя.
Километрах в двадцати западнее равнина упиралась в невысокую гряду, метров сорок над низиной, с деревнями по верхней кромке и лесом по скатам. За грядой начиналась обычная холмистая земля, и площадку немец обустроил как раз там, на ровном поле у леса.
Полосу укатали по дёрну и обозначили с торцов белыми щитами, а машины держали не у полосы, а по северному краю, где дугой шли капониры: обвалованные в рост человека площадки, закрытые с трёх сторон, чтобы осколки не доставали. С южного края стоял ангар с проломленной крышей, рядом торчала мачта с полосатым конусом, показывающим направление ветра. От ангара к деревне уходила дорога, обсаженная деревьями. По ней за первый наш заход дважды проехал мотоцикл. Машин под сетями я насчитал восемь, потом девять. Ещё четыре стояли открыто у западного торца, носами в одну сторону.
‐ Первый, у них заправщик пошёл от ангара, — доложил Косых.
‐ Вижу. Шестой, смотри за дорогой.
‐ За дорогой, — отозвался Косых.
Ходили мы над полем растянутым кругом, одна четвёрка на полутора тысячах, вторая на двух с половиной, с разворотом влево, чтобы поле всё время оставалось под левой плоскостью. Двадцать минут над одной и той же подковой капониров. Вот так вот двадцать минут смотреть и ждать, что кто-то внизу выкатится на полосу.
Конечно, никто не поднялся. Зенитка у них была одна, малокалиберная, и била короткими очередями от восточного края, больше для порядка: разрывы вставали ниже нас и в стороне. Заправщик доехал до ангара и встал под стену. Человек в чёрном комбинезоне перебежал от второго капонира к третьему и залез внутрь.
Скучнее этого я в воздухе ничего не делал. Стрелять не в кого, уходить нельзя, крутись на одном месте над чужой землёй, где каждый внизу тебя видит и считает, на сколько тебя хватит. К концу смены у меня затекла шея, а от левых разворотов подряд стало казаться, что горизонт завален.
Смену передали в воздухе. Восьмёрка Опарина подошла с востока, я покачал плоскостями, они прошли выше, и мы развернулись домой. Сели, зарулили, и Кондрат полез под капот прежде, чем я отстегнулся.
‐ Стреляли? — спросил он снизу.
‐ Не по нам.
‐ Это хорошо.
Клава пришла с ящиком и открыла лючки, хотя пушки были полные. Посмотрела ленту, поправила первый патрон, закрыла обратно и ушла к машине Артёма. За двадцать минут нас заправили, я выпил кружку чаю стоя и полез обратно в кабину.
Второй раз мы пошли в одиннадцатом часу. Над площадкой всё было по-прежнему, только заправщик стоял уже не у ангара, а у крайнего капонира, и от него тянулся шланг. Немцы внизу работали, не обращая на нас особого внимания, как будто мы — часть пейзажа.
Пара пришла с запада на малой высоте вдоль дороги с тополями, и я увидел их, когда они были уже над ближней деревней. Они шли домой. Ведущий сразу рванул вверх, разворачиваясь на посадочный курс, а ведомый остался ниже.
‐ Первый, ниже нас с запада, двое, — доложил Артём.
‐ Вижу. Атакую ведущего. Второй, за мной.
Ведущий выпустил ноги и щитки и лёг на прямую метрах на ста пятидесяти. Всё он сделал правильно и по своим понятиям безопасно: до полосы оставалось меньше километра, скорость он погасил до посадочной, и ему оставалось