Леонид: Испания 3 - Виктор Коллингвуд
Судоплатов слушал, глядя в стол.
— Понял.
— Что вы поняли?
— Что в Мексику мы поедем с ним вместе, а вернусь я один.
Больше мы к этому не возвращались.
Орлов уехал первым, через Португалию, — организовывать встречу. Группу Старинова отправили из Валенсии четырнадцатого, под видом беженцев из воюющей Испании. Судоплатов выехал двадцать второго декабря, по бумагам барселонского коммерсанта, закупающего кожу. Ни наших бумаг, ни связников он не взял.
* * *
В Тампико девятого января с утра стояла жара, какой в Мадриде не бывает и в августе.
Причал у нефтяного терминала забили с семи. К одиннадцати ждали «Сьюдад-де-Веракрус» с грузом и полусотней пассажиров, и встречать его собралось человек триста: семьи, грузчики, двое таможенных чиновников под навесом, мальчишки с корзинами, продавец воды с обмотанным мешковиной бидоном.
Двое стояли у второго кнехта от края, ближе к воротам, и держались как люди, у которых кто-то плывёт третьим классом. Один каждые несколько минут привставал на цыпочки и смотрел в сторону фарватера. Пере купил воды и пил её медленно, растягивая.
Судоплатов стоял чуть в стороне, у штабеля ящиков, в светлом пиджаке, с портфелем в левой руке. Правой он не делал ничего.
Двое других с итальянскими винтовками Каркано лежали на крыше пакгауза, в двухстах метрах, под провисшим брезентом за парапетом.
Танкер «Рут» подошёл к соседнему причалу в десять сорок. Он должен был взять мексиканскую нефть для Норвегии, и это был один из немногих прямых рейсов туда и обратно без промежуточных портов и виз. Потому Троцкого и отправили именно им.
К «Рут» не пустили никого. Полицейские в белом растянулись цепью ещё до швартовки и встали между толпой и трапом. К воротам подошли два автомобиля, из первого вышли трое в штатском — не мексиканцы, эти были свои, приехавшие встречать. Между «Рут» и толпой оставалось метров сорок открытого бетона.
Пере посмотрел на Судоплатова. Тот одобряюще улыбнулся.
Ждём.
В десять пятьдесят пять подали трап. Первым сошёл человек из охраны, за ним женщина в тёмном, потом ещё двое.
Лишь затем на трапе появился Троцкий. В светлом костюме, без шляпы, с белой бородкой клинышком, которую в Европе знал каждый мальчишка с газетой. Спускаясь, он держался за поручень обеими руками.
На крыше пакгауза его поймали в прицел на второй ступеньке — и не выстрелили.
Трап ходил туда-сюда. Пустой танкер сидел высоко, на воде гуляла зыбь от буксира, и вместе с бортом ходил вверх-вниз весь трап, и человек на нём, и поручень, за который он держался. С двухсот метров это давало полкорпуса в обе стороны. Стрелки выждали ещё две ступени, потом ещё две, потом Троцкого закрыл спиной охранник, а внизу его уже ждали, и трое встречающих пошли рядом, и один что-то возбуждённо говорил ему на ходу.
Они сняли пальцы со спусков. Им было велено не стрелять, если не уверены, — а какая тут уверенность!
И тогда «Сьюдад-де-Веракрус» дал гудок.
Триста человек качнулись вперёд, к краю причала, все разом. Полицейская цепь оказалась поперёк этого движения и рассыпалась в две секунды. Кто-то закричал, мальчишка уронил корзину, и по бетону покатились апельсины.
Судоплатов вышел из-за ящиков и пошёл наискось, через толпу, вместе со всеми и чуть быстрее всех: мимо охранника, который в этот момент отталкивал плечом грузчика, мимо женщины в тёмном, мимо человека, говорившего на ходу.
Он оказался справа и сзади, в полутора шагах, вынул руку из портфеля и дал короткую очередь. Три пули, и первая вошла под левую лопатку снизу вверх.
Хлопков в этом гвалте не услышал никто. Троцкий сделал ещё полтора шага, будто ничего не случилось, потом остановился и повернул голову — не назад, а вбок, как поворачивают, когда хотят о чём-то спросить, — и сел на бетон.
На причале закричали, громче всех женщина в тёмном. Охранник рванул ствол из-под пиджака и ничего не мог понять, потому что вокруг было триста человек, а стрелявшего не видел никто. Полицейские торопливо оттесняли зевак. Продавец воды бросил бидон и побежал тоже — не от страха, а потому что бежали все.
Судоплатов прошёл ещё десяток шагов в общем потоке, свернул за штабель, опустил портфель в стоявшую там тачку с углём и вышел через грузовые ворота, где уже стоял автомобиль.
К полудню порт закрыли. К часу перекрыли шоссе на Сьюдад-Викторию. К вечеру в Тампико не осталось ни одного отеля, где не проверили бы книгу постояльцев.
Взяли за эти сутки одиннадцать человек: восьмерых испанских эмигрантов, двух матросов и наборщика из местной типографии, который два года назад печатал листовки против правительства. Ни одного из наших среди них не было.
Пере ушёл в ту же ночь рыбацким баркасом на Веракрус, а тот, что стоял с ним у кнехта, уехал поездом четырьмя часами позже. Стрелки разобрали винтовки и утопили их в отстойнике нефтяного терминала; один выбрался на север на третьи сутки, второй одиннадцать дней просидел в доме у местного профсоюзного деятеля, который так и не узнал, кого он у себя приютил.
Судоплатов в час дня был уже в поезде, идущем на север.
* * *
Девятого вечером телеграфные агентства дали короткое и противоречивое сообщение: Троцкий ранен, доставлен в городскую больницу Тампико, состояние тяжёлое. Через два часа — скончался. Ещё через сорок минут — что скончался на месте.
Всю ночь я просидел у аппарата и не знал ровным счётом ничего! Жив ли исполнитель, взяли ли кого-нибудь из четверых, наша ли это вообще работа. У человека, которого убили, врагов по обе стороны океана хватило бы на десять причалов.
Подтверждение пришло на третьи сутки: умер, не приходя в сознание.
В моей истории он умирал в августе сорокового, от ледоруба, и до этого дня успевал написать, надиктовать и разослать столько, что под его фамилию в Москве пересажали кучу народа и расстреляли пол-армии.
Три с половиной года я у него отнял! А что из этого выйдет, тогда никто сказать не мог.
* * *
Нуэво-Ларедо стоит на самой границе, и половина города живёт тем, что переходит её по два раза в день. Квартиру сняли на третьем этаже, окнами во двор,