Таксист из Forbes 10 - Ник Тарасов

— Понимаю.

— Я эту историю хотел закрыть. Честно. Ещё месяц, думал, и фоторобот уйдёт в базы, начальство отвяжется, и я перестану ночевать в машине. А тут третья сторона. И третья сторона, Геннадий, работает иначе. Она никуда не спешит, ей платят за терпение. — Дорога в трубке стихла, он съехал с трассы. — Так что я вам сегодня не прощаться звоню. Вопросы по этому счёту у меня закончились. У него они только начинаются, и задавать он их будет по-другому.

— Спасибо, Иван. Я услышал.

— Ну и хорошо. Кепку не выбрасывайте.

Он это сказал почти как тогда, в «Зам-Заме», только на шутку сил у него сегодня не хватило, и вышло грустно. Гудки.

Я нажал отбой, хотя нажимать было уже нечего. В чёрном стекле отразился светильник и кусок моего лица, с горбинкой, Генино. Смотрело оно на меня, как смотрят из зеркала в четыре утра, когда ещё не решил, вставать или нет.

Поднял голову. Смотреть на Леру после такого звонка было примерно то же, что вскрывать письмо из налоговой. Знаешь, что внутри, и всё равно вскрываешь.

Лера смотрела на меня. Всё время, пока Иван говорил, она смотрела на меня, я это чувствовал. Слово она держала. Ни звука, даже когда усталый чужой мужик назвал в трубке фамилию Викторова и сказал «счёт, с которого вы снимали деньги». Рот не открылся. Плечи поднялись на сантиметр и опустились.

Но молчала она теперь по-другому. Пока я рассказывал, её молчание было местом, куда я складывал слова, и она давала мне их складывать. Теперь оно весило. Историю про Мальдивы, фуру и зеркало она получила от меня, а от меня её можно было списать на что угодно. На вино, на усталость после мамы, на желание мужика показаться интереснее, чем он есть. А тут позвонил посторонний, которого она не знала и знать не хотела, и посторонний этот, ни о чём не подозревая, подтвердил ей какую-то часть сказанного. Сказанного мною про деньги.

Я держал погасший телефон и понимал, что разговор, к которому я готовился восемь месяцев, только что сменил тему. Про переселение душ я говорил, как выяснилось, довольно спокойно. Про то, откуда у серпуховского таксиста доступ к счёту утонувшего миллиардера, спокойно не получится. Сейф на Пречистенке, код из года рождения бабушки. Банкомат на Ярославском, я в чужой кепке с опущенным козырьком. Карта, которую я расплавил зажигалкой и разбросал по бакам в трёх районах. Как на это ни смотри, кроме как моими глазами, в протоколе это называется кражей у покойника.

Ивану я зимой на этот счёт уже рассказывал. Случайный пассажир из Домодедово, пакет в ячейку, карта в оплату. Иван эту сказку взял и полгода искал по ней мужика в кепке. Лере она не подойдёт. Лера только что слышала «счёт, с которого я снимал деньги», и если я начну сейчас ей рассказывать про пассажира, она положит два рассказа рядом и увидит между ними шов, как Орлов видит его в моих бумагах до ноября и после. Врать ей я не собирался. А правда про деньги была такая, что покойник забирает у покойника своё, и слов для неё у меня было столько же, сколько в начале моего рассказа для всего остального. То есть никаких.

Весной, на шашлыках, она призналась, что наводила про меня справки. Кредиты, судимости, долги. Всё чисто, сказала она тогда, до подозрительного чисто, и я ещё смеялся. Сегодня у чистоты появилось объяснение, и объяснение это звучало из телефона голосом человека, которому платят за поиск живого Викторова. Я бы на её месте уже прикидывал, какие медучреждения особой направленности работают после десяти.

* * *

Никто ничего не говорил. Вопрос стоял на ней, как табличка на двери, и она его не задавала. Я тоже. Духовка за спиной щёлкнула, остывая, и на этом звуки кончились.

По соседней улице проехала машина. Обычное вечернее шуршание шин по асфальту, сейчас оно показалось чрезмерно громким. Барон услышал раньше. Резко поднял голову, ухо торчком, и он снялся так, что когти проскребли по плитке. Дверь на террасу хлопнула о косяк, по двору ушёл топот, у ворот раздался лай. Один раз, служебный. Чужие, но мимо. От ворот он не ушёл, стоял, проверял. Я на секунду обрадовался, что хоть кто-то в этом доме знает, что ему делать.

До ворот от кухни метров сорок. Интерфейс включился, как свет в подъезде от датчика, без спроса.

Я посмотрел на Леру и не нашёл на ней ни одного цвета. Нашёл сразу все. Такое я видел не один раз, на вокзале, в толпе, когда чужие фоны наползают друг на друга и на языке стоит винегрет. Но там было много людей. Здесь же одна женщина за кухонным столом, и всё это умещалось в ней. Сверху крутилась серая муть, под ней что-то светилось лазурью, ниже лежала сталь, а сбоку стояло холодное, куда я смотреть пока не стал. Мокрый асфальт, прохладная вода и железо на языке разом, и от такого коктейля у меня заныло в висках.

Внешне она сидела так же. Спина прямая, руки на коленях, лицо чуть бледнее, чем обычно, но бледность можно было списать на свет. Один раз рука поднялась к бокалу, дошла до ножки и легла обратно на колено. Больше она не шевелилась.

Пол часа назад я накрывал эту руку своей, и она её не убрала. Меня и сейчас тянуло через стол, ладонь сама пошла вперёд на пару сантиметров, и я вернул её на место. Тогда она сама протянула руку первой. Сейчас я бы её брал, но это уже совсем другое.

Любое моё слово сейчас упало бы на весы, и я прикинул заранее, куда. Тёплое ляжет на лазурную сторону, а сталь тут же спросит, зачем он давит. Разумное, про счёт и Ивана, логика подошьёт к делу как ещё одну деталь, потому что деталями мошенники и берут. Всё, что у меня было, я выложил до звонка. Дальше распоряжалась она. Я молчал и оставлял ей место, и труднее этого у меня за вечер не было, включая рассказ про пустой баллон.

* * *

Секунды пошли врастяжку. На переговорах такие бывают, с другой стороны держат паузу, и все знают, что первый, кто заговорит, отдал позицию. Здесь на кону стояли наши отношения, а правила работали те же, и рисунок под серой мутью пошёл