Котёл - Арсений Громов

* * *

Связисту стало совсем плохо к ночи.

Стопы почернели — обе, левая хуже. Линия, отделявшая мёртвое от живого, поднималась к щиколотке. Парень уже не чувствовал ног, и температура поползла вверх, и Корнев, тронув, понюхав, поняв, отвёл Гордеева в сторону и сказал то, что давно знал.

— Гангрена. Сухая пока, но пойдёт влажная — и за двое суток заберёт всего. Или я сейчас режу стопу, или хороним через три дня.

— Режешь? Тут? Чем? — Гордеев оглядел тёмный лес. — Без всего?

— Не тут. Печь нужна, кипяток, свет. — Корнев уже решал. — Та баня, на отшибе, что мы за деревней видали. Чёрная, нежилая. Затопим осторожно, ночью, дым в темноте не видать. Час работы. Иначе парень не жилец.

Они дотащили связиста до брошенной баньки, что стояла на отшибе у ручья, в стороне от деревни. Затопили по-чёрному, прикрывая огонь. Корнев кипятил нож, иглу с нитью, тряпки. Грел воду. Раскладывал на лавке свой нищенский инструмент: Нинины ножницы, пинцет, бритвенно наточенный о камень трофейный нож, суровую нить, последние крохи стрептоцида и две последние ампулы морфия.

— Морфий — весь, на него, — сказал он Нине. — Тут без наркоза, по кости. Иначе он от боли сердце сорвёт.

Связист, белый, мокрый, смотрел на огонь и всё понимал.

— Доктор, — сказал тихо. — Ты режь. Я терпеть буду. Только… выходишь меня потом? Я ж без ноги кому нужен?

— Полстопы заберу, не ногу. На полстопе ходят, ещё и плясать будешь, — соврал Корнев бодро, тем самым голосом приёмного покоя. — Гордеев, держать будешь. Намертво. Нина — подавать и зажимать, как учил. Сашка — за дверью, слушать лес, чуть что — свистни. Начали.

Это был час, который Корнев тоже не хотел потом вспоминать. Он работал быстро, чисто, как умел, — рассёк, перетянул сосуды, прошёл по суставу, чтобы не пилить кость зря, убрал мёртвое, оставил живое, сшил лоскут, дренировал, присыпал последним стрептоцидом, забинтовал. Гордеев держал парня, навалившись всем телом, и сам был белее раненого. Нина не отвела глаз ни на секунду, подавала, зажимала, и руки у неё были точные. Связист сначала кричал сквозь стиснутые зубы, потом, под морфием, обмяк, ушёл в полузабытьё.

Когда всё кончилось, и парень дышал ровно, и культя была чистой и сухой, Корнев вышел из жаркой баньки в морозную ночь и сел на пороге, и его трясло — не от холода, отпускало. Гордеев вышел следом, опустился рядом, протянул кисет.

— На. Закури. Знаю, не куришь, а закури.

Корнев свернул, прикурил от уголька, закашлялся. Они сидели молча, двое, в ночи, у ручья. И Корнев понял, что время пришло. Он дал слово. И этот человек только что час держал на руках чужую боль ради него, не дрогнув.

— Степан Игнатьич, — сказал он. — Я обещал рассказать, когда к своим выйдем. Мы не вышли ещё. Но я расскажу сейчас. Ты решишь сам — псих я или нет.

— Говори, — сказал Гордеев, глядя на чёрную воду ручья. — Я в тайге всякое слыхал.

И Корнев рассказал.

Что он из две тысячи двадцать какого-то года. Что упал в старый, обвалившийся блиндаж — там, под Вязьмой, где такие же, как он, люди по лесам поднимают из земли убитых в эту войну солдат, чтобы вернуть им имена. Что молния, обвал — и он очнулся в воронке, в октябре сорок первого. Что война эта кончится в сорок пятом, в Берлине, нашей победой, но цена будет страшная — почти тридцать миллионов жизней. Что эти, под Вязьмой, окружённые, погибшие, — не зря: они задержали немца под Москвой, и Москву не отдадут, в декабре погонят назад, он это знает не как веру — как выученное в школе через восемьдесят лет.

Он говорил тихо, ровно, тем голосом, каким говорят умирающим правду, и сам слышал, как дико это звучит в морозной русской ночи сорок первого года.

Гордеев долго молчал. Курил, глядя на воду.

— Вот оно что, — сказал наконец. И ещё помолчал. — А я-то думал. «Послезавтра прорыв». «Москву не отдадут, точно знаю». Немца за полста шагов чует. Пулемёт прижимает, как полста лет воевал. Лекарство такое знает, какого нет ни у кого. — Он повернулся, и в темноте Корнев увидел не страх, не отторжение — спокойствие. — Знаешь, доктор, что меня убеждает? Не складно врёшь — а складно всё сходится. Враньё, оно к концу расползается. А у тебя — сходится. Всё. До последнего.

— Веришь? — спросил Корнев.

— Верю, — сказал Гордеев просто. — И вот что мне с этой веры тяжело, доктор. — Он смотрел на ручей. — Ты ж нас всех уже похоронил. Восемьдесят лет назад. И меня. И Нинку. И Гришку. Мы для тебя — те, кого ты из земли поднимаешь и по имени зовёшь. Покойники. А ходим, едим, мёрзнем рядом с тобой. — Он покачал головой. — Тяжело тебе с нами. Знать наперёд.

И Корнев, который двенадцать лет держал лицо над любой смертью и не плакал с похорон отца, отвернулся к чёрной воде, потому что перехватило горло.

— Тяжело, — выговорил он.

— А ты не неси один. — Гордеев положил ему на плечо тяжёлую руку. — Теперь вдвоём знать будем. Вдвоём — легче. — И, помолчав, с неожиданной мужицкой усмешкой: — Только бабам не сказывай. И особисту, как выйдем, — упаси бог. Особист тебя за такое — без разговору, к стенке. Понял, гость из будущего?

— Понял.

— И вот что ещё. — Гордеев поднялся, бросил окурок в ручей. — Раз ты всё наперёд знаешь — про Майнхарда этого знаешь? Уйдём от него?

Корнев качнул головой:

— Майнхарда в моих книжках не было, Степан Игнатьич. Я большое знаю — войну, города, годы. А мелочь, людей рядом — нет. Гауптман абвера с собаками — это не учебник, это наша с тобой ночь. Тут я знаю не больше тебя. Может, меньше.

Гордеев усмехнулся — почти весело.

— Вот и хорошо, — сказал он. — А то с тобой, всезнающим, скучно. — Он закинул винтовку. — Значит, Майнхарда — по-нашему, по-охотничьи. Я зверя путать умею, доктор. И мы этого волка тоже запутаем. Подымай людей. Уходим, пока темно.

От Майнхарда