Таксист из Forbes 10 - Ник Тарасов

Всё, что я ждала в пятницу и не дождалась. Она это приберегла для машины, когда ты не слышишь. — Лера провела пальцем по краю бокала, туда и обратно. — Смысл такой, что я себе не пару выбрала. У меня компания, склады, меня в Намангане по имени знают, а рядом со мной человек, у которого гаражи под Серпуховом. Она это слово три раза сказала. Гаражи. Каждый раз с паузой, чтобы я точно его услышала.

Голос у неё дрогнул на «гаражи», и она остановилась, посмотрела в вино.

— Я ей про плов, про то, как ты готовишь. Она мне на это — ну и нанимай повара, повар дешевле. — Лера усмехнулась одним углом рта, и усмешка вышла кривая. — Понимаешь, да? Она тебя в прислугу перевела между Подольском и Домодедово. Очень спокойно. Даже с сочувствием, вот это хуже всего, она же за меня переживает. А я сижу, руль держу и чувствую, что у меня щёки горят, как в школе, когда у доски стоишь и знаешь ответ, а сказать не можешь.

Я молчал. Сидел, держал бокал, не пил. Защищаться не было от чего, я и не собирался. Ольга Николаевна прочитала во мне то же, что сейчас читает Орлов, две колонки, до ноября и после, и ни одного объяснения между ними. Орлов на этом месте споткнулся о загадку. Она увидела неудачника, которого дочь собралась поднимать за свои деньги.

— А потом она слово сказала. — Лера подняла глаза. — Я его повторять не буду, ты и так понял какое. Про то, что у тебя уже всё было и всё сгорело. Что я тебя подбираю. Что хороший человек — это мало, в почти сорок надо по-другому считать. — Она сжала губы и выдохнула через нос. — Ген, я час это слушала. Шестьдесят минут, я на часы на приборке смотрела. Мне было так стыдно, что я тебя там не защищаю, что я даже на неё разозлиться не смогла. Всё на себя ушло. Прости меня.

Пальцы у меня на ножке бокала сжались сами, и я их разжал. Слово она и правда не повторила, зато я его услышал целиком, с материнской интонацией и с «доченькой» на месте. Лера её воспроизводила, не замечая. Годы тренировки.

— Я сказала: мама, хватит. — Она посмотрела на свою руку. — Один раз. А она ответила «ну, тебе виднее, доченька» и замолчала. До самого аэропорта. А на прощание, уже с чемоданом: ты подумай, Лерочка. Я ведь всё вижу.

Она допила бокал и подвинула его ко мне. Я долил.

— Я не из-за неё, Ген. — Голос пошёл вниз, к шёпоту. — То есть и из-за неё тоже. Я из-за того, что сидела и кивала. Мне тридцать семь. Я вполне состоявшаяся личность. А я час слушала, как моего мужчину называют неудачником, и молчала. Она же мама. — Она не договорила, махнула рукой и замолчала. В кухне стало слышно, как остывает духовка, пощёлкивая. Барон лежал у двери на террасу и смотрел на нас, морда на лапах. Я подвинул к ней тарелку с бедром, она на него посмотрела и не взяла.

Рассказывать ей, что гаражи к осени станут станцией, что Ройтман у меня в жизни оказался не от бедности, что повара я и правда мог бы нанять, значило бы разговаривать с Ольгой Николаевной, а Ольга Николаевна уже летела над Тульской областью. Напротив меня сидела Лера, и отчёта по активам она от меня не просила.

— Лер, — сказал я. — А ты сама что думаешь?

Она посмотрела на меня. Долго, секунд пять, и я видел, как вопрос до неё доходит. Вопрос был про неё одну, и она это услышала. Потом лицо у неё поехало, углы рта дёрнулись, и она сказала, глядя в стол:

— Дурак ты, Гена. Я тебя люблю.

— Так ведь и я тебя, Лер.

Она подняла бокал, я поднял свой, стекло стукнуло негромко, и она перегнулась через стол и поцеловала меня — коротко, в губы, с привкусом вина.

* * *

Мы доели бёдра, что оставались, и рис, и я открыл окно, потому что духовка нагрела кухню. Лера рассказывала про Инессу, косметолога, которой мать объясняла, как правильно работать, и смеялась уже почти по-настоящему. Барон получил еще один кусок и ушёл с ним на коврик. Я мыл форму и думал, что вечер, кажется, выправился.

Лера сидела с бокалом, крутила его за ножку и смотрела в вино, как смотрят в костёр. Потом заговорила, тихо, скорее себе, и я выключил воду, чтобы слышать.

— Знаешь, мне тяжело в одном. — Она не поднимала глаз. — Я в машине думала, пока она говорила. Думала про тебя, чтобы не слышать её. И поняла, что меня задевает. Дело же не в твоих секретах. Секреты у всех, Ген. У меня Инга десять лет сидела в соседнем кабинете. У мамы папина карта где-то в шкафу, и она мне за двадцать лет ни разу не сказала где. Я и сама тебе не всё рассказываю, про бизнес, про деньги, просто потому что не до того.

Она отпила глоток и поставила бокал.

— Ты обещал рассказать. Ты каждый раз говоришь «когда-нибудь», и я каждый раз прошу не затягивать, и ты киваешь. Потом ты после рыбалки про какие-то заводы и холдинги говоришь. Потом мама. Потом будет что-нибудь ещё, я тебя знаю, у тебя всегда что-нибудь есть, и оно всегда настоящее. — Она подняла глаза. Усталость в них была вымыта до самого дна, и я смотрел в неё, как в пустой бак. — Я могу ждать сколько угодно, Ген. Честно. Ты только скажи — сколько?

Вопрос лёг на стол между бокалами и остался там. Я стоял у раковины с мокрыми руками и понимал, что тянул слишком долго. Она ни разу не ставила срока. Я ставил его сам, каждый раз чуть дальше, и каждый раз находилась причина, и причины эти были настоящие — Ракитин, Захаров, Орлов, бабушка в палате. Настоящие причины хороши тем, что их всегда хватает.

Барон поднял голову с коврика и посмотрел на меня. Интерфейс молчал, и читать Леру мне предстояло глазами. Я вытер руки, подошёл к столу и сел напротив неё.

— Хорошо, — сказал я. — Я тебе расскажу.

Сказал и замолчал. Фразу эту я