Зачем мы живем. Выдержки из древнеяпонских буддийских текстов - Кэнтэцу Такамори

Так Синран разъяснял общую для всех людей цель жизни.

Синран использовал термин «ичинэн» в двух значениях:

• абсолютное счастье («путь без препятствий»), которое достигается при завершении цели жизни, и

• наикратчайшая единица времени – миг, в который обретается спасение Амиды.

Синран описывал спасение Амида Будды фразой «гокусоку энню»: «гокусоку» – крайне быстро, «энню» – совершенно, безупречно. Нельзя назвать «крайне быстрым» спасение, на которое требуется время. Едва ли «совершенным и безупречным» назовут спасение, которое не завершено.

Трактат «Учение, практика, вера, просветление» гласит:

«Ичинэн» выражает предельную скорость возникновения веры.

Иными словами, завершение цели жизни и познание жизненной радости происходят с «предельной скоростью», превышающей миллиардные доли секунды.

Почему спасение Амида Будды настолько молниеносно?

В книге «Записи устного предания» Какунё разъяснял это так:

Великое милосердие Амида Будды обращено к тому, чья жизнь коротка. Если бы Обету для спасения потребовалось несколько мгновений, как бы этим Обетом мог быть спасен тот, кому остался лишь миг жизни, тот, кто вот-вот умрет? Посему спасение «ичинэн» – суть и источник истинной религии48.

Благодаря глубочайшему состраданию Амиды, его Обет направлен на тех, кто находится в наихудшем положении; на тех, кто находится за мгновение до смерти. Таких людей невозможно было бы спасти, если бы спасение занимало несколько секунд. Именно поэтому спасение «ичинэн» – самое важное в Обете Амиды, и в этом состоит его отличительная особенность.

Нет более весомых слов, чем «суть и источник». Используя их, Какунё показал значимость спасения «ичинэн».

Издавна быстроту спасения «ичинэн» отображали так: «Свет приходит, и тьма уходит. Тьма уходит, и свет приходит».

Появляется ли первым свет, а потом исчезает мрак? Или же сначала пропадает мрак, а затем становится светло?

Неверно ни то, ни другое, но сказать можно и так, и так: две реалии одновременному описанию не поддаются.

Именно поэтому Синран гипотетически разделил «ичинэн» на «миг до» и «миг после», указывая на смерть прежней жизни и рождение последующей:

Получение откровения об Обете означает конец жизни в «миг до».

Обретение мгновенного спасения означает мгновенное рождение в «миг после».

Иными словами, когда искоренены сомнения в Обете Амида Будды, подходит к концу наша жизнь заблуждений («миг до»). И тогда в нас рождается жизнь Амиды («миг после»). Когда умирает наш темный разум, рождается светлый. С помощью Обета Амиды мы одновременно переживаем смерть и рождение разума.

Один анонимный поэт описывал это следующей метафорой:

Однако, в конце концов, нам ничего не остается, как назвать такое спасение «невыразимым, необъяснимым, непостижимым».

В книге, написанной буддийским учителем Какунё, о спасение «ичинэн» есть следующие строки:

В миг, когда происходит спасение «ичинэн», заблуждениям приходит конец – они умирают.

Иными словами, в миг, когда рассеян темный разум, рождается светлый разум, дающий непреложное знание о жизни после смерти. В этот миг умирает источник страданий – разум, не ведающий о посмертной жизни.

В другом труде Какунё есть еще один отрывок, описывающий важнейший миг спасения. Современным языком его можно перефразировать так:

Наше тело продолжает жить, а заблуждение «дзирики» (темный разум), являющееся источником страданий, уничтожается в миг «ичинэн», когда Амида Будда дарует нам веру, подобную алмазу. В этот миг мы следуем словам Будды, донесенным до нас учителями. Именно это называют «отказом от «дзирики» и обретением прибежища в «тарики», а также «мгновенным достижением спасения».

В трактате «Учение, практика, вера, просветление» Синран провозглашал, что удивительный миг спасения «ичинэн» является границей, разделяющей цель жизни и жизненные средства:

Поскольку люди не знают истинного и преходящего, они упускают великую благодать Амида Будды.

Перефразируем эти слова так: поскольку люди не ведают о настоящей цели жизни, они не способны познать и восторг жизни – «Как здорово, что я родился человеком!»

Истинное — это цель жизни, а преходящее — задачи и увлечения (иными словами, «жизненные средства»). Непонимание разницы между ними приводит к упущению великой радости жизни, даруемой Амида Буддой. Это различие можно познать лишь в миг, когда умирает темный разум и рождается разум, постигший истинное и преходящее.

Проиллюстрируем это следующим примером:

Допустим, нам снится пожар. Мы пытаемся спастись и оказываемся загнанными на самую крышу здания. И вот мы приготовились к худшему – но открываем глаза и в холодном поту понимаем, что все это сон.

Во сне мы не могли осознать, что сон — это сон, а яви для нас вовсе не существовало. Но в миг, когда мы проснулись, нам сразу становятся очевидны и сон, и явь.

Точно так же и в жизни: когда истина открывается нам, мы познаем, что все преходящее – временно. И одновременно мы постигаем истинное. В миг, когда благодаря великой благодати Амида Будды рассеивается наш темный разум, нам становится ясна цель жизни, и мы испытываем восторг, о котором Шакьямуни писал: «Родиться человеком – редкое счастье. И я его уже обрел!» В то же самое мгновение нам становится очевидно, что жизненные задачи и увлечения были лишь средствами достижения нашей главной, конечной цели.

Зачем мы должны цепляться за жизнь – вплоть до пересадки органов?

Почему нельзя лишать себя жизни вопреки всем страданиям?

Отчего человеческая жизнь ценнее всего на свете?

Для многочисленных философов все эти вопросы – тайна, покрытая мраком, и причина тому лишь одна: они не знают разницы между целью жизни и ее средствами.

Не зря Обет Амиды сравнивают с острым мечом – ведь он молниеносно отрезает истинное от преходящего в нашей жизни.

Когда в миг «ичинэн» Синран ясно постиг истину (цель жизни, т. е. понял, зачем жить) и осознал, что есть временное (жизненные средства т. е. как жить), он испытал великую благодарность к Амида Будде и до конца своих дней был полон сил и энергии.

Истинный образ Синрана всегда оставался окутанным тайной, а его учение – сильно искаженным. Его восхваляли как правые, так и левые мыслители, вне зависимости от их религиозных и политических взглядов. И все же последователи Синрана не перестают недоумевать: правильно ли эти люди его понимали?

Подчас Синрана изображают мягким и добрым человеком, но такой взгляд является однобоким. Несмотря на большое обаяние Синрана, в его поведении была непреклонная строгость. На портрете он выглядит так, будто прошел сквозь бури и метели; написанные им иероглифы угловаты, словно вырезаны лезвием. И то, и другое – явные приметы его характера. Слова и деяния Синрана ярче всего отражают мощь его духа и строгость, но об этом знают немногие.

В возрасте тридцати одного года Синран сломал две устоявшиеся буддийские традиции: во-первых, он начал есть рыбу, а во-вторых, женился (что было строго-настрого запрещено монахам). Он пошел наперекор табу, чтобы показать: Амида Будда спасает всех и каждого такими, какие они есть.

Но, разумеется, это было встречено в штыки.

«Те, кого зовут великими и знаменитыми монахами из больших храмов, претят мне», – откровенно отвечал им Синран.

Вопреки своей мягкости, он был непреклонен, когда дело касалось извращения буддизма, от которого зависело вечное спасение. Вот почему он так часто отстаивал истину в споре