Философия русского слова - Владимир Викторович Колесов

Приведенный в качестве примера ряд терминов: животъ – житие – жизнь и пр. – показывает направление, которое избрал язык для воплощения возникавших в сознании семантических оппозиций. Семантический синкретизм исходного знака, обеспечивавший устойчивое существование символа (на котором крепилась средневековая культура), разрушался в результате новых троичных уподоблений, аналитически представлявших прежде синкретичный образ каждого данного референта. Возникала новая тенденция – заменить символ гиперонимом. Любопытно предпочтение того или иного слова из каждых данных трех: в разные эпохи это могли быть не только высокие (как жизнь), но и средние (как душа) или даже низкие (как лицо в ряду лицо – личина – ликъ). Установка на гипероним определялась качеством десигната, а не количеством денотата, т.е. на всех этапах преобразования парадигмы сопровождалась стилистическими ограничениями.

Дело в том, что троичное разбиение градуального типа способствовало выявлению признаков различения, поскольку не подобия денотатов, но различия десигнатов становились особо важными в номинации.

Рас-траиваются даже прежние парные формулы, как это мы видим на примерах в «Житии Василия Нового» [Колесов 1982]: гласы и вопли и песньми теми страшными, очи твоа видесте яко славная и великая и чюдьная, и пр. Перед нами своеобразная попытка расколоть исходную эквиполентность включением среднего члена градуальной оппозиции:

Слово вопль и обозначаемое им понятие есть нечто «среднее» между песней и голосом, равно как и качество великая своеобразно нейтрализует крайние члены оппозиции славная – чюдьная, построенной по признаку известное – неизвестное. Основанием для сравнения в построении данной градуальной оппозиции является общее для них значение ‘чудесная’ (в крайней степени). Мало того, что именно средние члены впоследствии стали семантическим основанием гиперонимов. Достойно упоминания, что противопоставления, подобные градуальным, в ранних славянских текстах обычно и связаны с обозначением разной степени удивительных, невероятных, намеренно преувеличенных явлений или признаков: только градуальная оппозиция и может до конца заполнить этот ряд интенсивных усилений. Эквиполентные противопоставления не могли бы выполнить эту функцию, а привативные в то время не были еще развиты (их открытие – достижение Нового времени). Совершенно определенно можно говорить о стилистическом использовании двух разных классификационных принципов, которые можно было бы обозначить как реалистический и как романтический принципы в древней и старой поэтике. Важнейшие теоретические сочинения эпохи Средневековья, «Диалектика» и «Богословие» Иоанна Дамаскина в переводах авторитетного автора, Иоанна Экзарха Болгарского, также удостоверяли равноценность обоих принципов сопряжения слов-понятий: философский уровень постижения истины требовал эквиполентности («Диалектика»), а богословский – градуальности, воплощенной в тернарной оппозиции («Богословие») [Колесов 1991а, с. 212 – 214].

По-видимому, семантическое напряжение, возникавшее между парадигмой (системой символов) и текстовыми формулами (синтагмами), в результате чего и совершалось семантическое изменение, объясняет, почему именно семантические преобразования – как в семантической структуре слова, так и в системе словесных знаков в целом – происходили в зависимости от стилистических условий конкретных формул. Стиль формует семантику.

Например, такой важный процесс, как семантическая компрессия, невозможно понять, не описав стилистических условий происходившего стяжения формул в автономную лексему (типа пакости дѣяти – пакостить, мьщение творити – мстить, гнѣвъ имѣти – гневаться и пр.) с обязательным обратным развитием формул типа дары дарити, стрелами стреляти, думу думати и т.п. Аналогичны и стяжения типа градъ бѣлъ – Белгород, правая вѣра – правоверный, прелюбы дѣяти – прелюбодействовать и пр. – и они все осуществлялись на фоне разложения калькированных композитов типа милосердие или сердоболя. Структурная взаимообратимость в преобразовании формула – слово показывает, что в определенный момент слово и формула различались функционально, т.е. по стилю.

152

Наложение христианских символов культа на словесные образы славянской культуры для самого языка представляет собой процесс вглубления в семантическую перспективу слова. Номинативное (нарицательное) значение слова накладывается на значение этимологическое (исходный образ). Возникает, в сущности, своего рода троп, который заключается в метонимическом переносе исходного (образного) значения на ставшее теперь основным номинативное значение – при функциональном совмещении обоих значений, но обязательно в пределах данной речевой формулы. В древнерусских текстах подобных случаев очень много, поскольку при невозможности свободного употребления слова вне формул они с самого начала лишены семантического инварианта. Составители современных исторических словарей домысливают такие инвариантные значения на основе контекстных со-значений.

В результате возникает впечатление метафоры, которое усиливается из-за отсутствия в нашем распоряжении полного списка возможных в древнерусском тексте формул. Тем не менее все это вовсе не метафоры, поскольку для образования полноценной (живой) метафоры в языке необходимо было различать субъект и объект, род и вид, отвлеченные имена и конкретные, одушевленные и неодушевленные и т.п. Древнерусский язык не имел подобной возможности, в нем не развились еще в достаточной степени залоговые или гиперонимо-гипонимические смысловые отношения; синкретизм смысла полностью определялся текстовыми синтагмами, и совершенно справедливо утверждение, что «метафора отождествления», присущая древнерусскому (как и всем древним языкам), лишь чисто внешне похожа на «метафору сравнения», т.е. на метафору в узком смысле слова [Феоктистова 1984, с. 114].

К тому же метафорическое значение не является собственно переносным значением слова, поскольку объясняет метафору и «делает» ее метафорой вовсе не переносное значение, а отношение к референту, т.е. знание о предмете (Потебня); это и есть денотат в нашем понимании этого термина. Отличие «перенесения» от метафоры в том, что семантическое наложение осуществлялось в узких пределах каждой данной устойчивой формулы, а не в свободном контексте; отсюда, например, широкое развитие постоянных, а не, скажем, украшающих эпитетов. Отличие перенесения от метафоры уже непонятно современному обобщающему оттенки сознанию, и либо мы воспринимаем этимологическое и новое номинативное значения старинной квазиметафоры в перевернутом виде, либо одно из таких значений вообще утрачено в языке и домысливается нами. Так, глагол шататься ‘колебаться’ воспринимается сегодня как метафорически окрашенный при значении ‘блуждать’; глагол кипети (ср.: раны кыпяше червьми) – как ‘кишеть’ при исконном для него значении ‘шевелиться, двигаться’; сюда же относятся многие выражения «Слова о полку Игореве», ныне воспринимаемые как метафорические, хотя в действительности это были слова, употребленные в прямом номинативном значении, которые представляли реальное отношение средневекового человека к предметному миру (ср.: струны рокотаху, трепещутъ синии млъния и пр. [Евгеньева 1969]). Все вообще глагольные «метафоры» этого текста демонстрируют исходное – и действительно образное – значение соответствующих корней.

Характерна эта неопределенность между номинативным и образным значениями слова, возникающая, прежде