Философия русского слова - Владимир Викторович Колесов

· свѣтлый (титул князя: светлейший) – λαμπροτατος,

· свойство как родственная близость – εγγυτες,

· ростъ как прирост процентов (лихва) – τοκος и т.д.

В греческом языке все такие слова уже имели соответствующее переносное значение, которое – в определенном контексте – и переходило на славянское слово. Например, τοκος – и рождение-рост, и лихва (процент), славянское слово «окутывается» новым смыслом и порождает множество производных уже в этом значении корня (ростовщик).

Таким образом возникали основные культурные термины новой цивилизации. В числе особенно важных калек находятся термины христианской этики. Своеобразие таких калькированных выражений заключается в потенциальной возможности их дальнейшего развития уже на славянской почве. Возможность развития не исключается и для других калек, но этические и вообще философские термины особенно склонны к этому.

134

Рассмотрим этот процесс на примере термина совесть [Колесов 1979]. Συν-ειδ-ος в точном соответствии по-морфемного членения есть съ-вѣс-ть. Вынесенное из апостольских посланий Павла понятие-символ в форме кальки попадает в славянскую речь первоначально в проповедях и «словах», и вбирает в себя все идеологическое и этическое содержание близких своих контекстов. После XVII в. то же слово начинает конкурировать с новой калькой – от латинского слова con-scien-tia – сознание, сознательность. (Неверно, что эту кальку «ввел Карамзин» [Петренко 1988, с. 24].) Латинское слово восходит все к тому же греческому тексту апостольских посланий и является, строго говоря, все той же «совестью», но уже в представлении латинского мира: не духовно-этическая, но рационально-рассудочная категория сознания.

Трудно воссоздать в реконструкции сложный процесс семантического сгущения слова, который прошел каждый подобный термин. Ясны лишь поворотные моменты изменения. В частности, совесть как этический термин повторяет судьбу любого ключевого слова культуры, а именно испытывает перенос значения с общего на более узкую сферу действия, или, наоборот, расширяет свой смысл путем включения смысла родственных слов. Это транспозиция – перемещение денотатных признаков на другой объем референтов.

Слово совесть в русском языке за несколько столетий прошло следующее семантическое развитие:

· сначала это отвлеченно общее и никак не конкретизированное представление об ‘известном’ (вообще известном, всем – известном),

· затем этим словом стали обозначать совместное ‘знание’ (например, все посвященные в тайну причастия знают – ведают – в чем его смысл),

· и только после этого слово стало обозначать ‘сознание’, а с конца XVII в. и ‘самосознание’, т.е., собственно то, что мы и признаем за личную совесть свободного человека.

В сущности, все эти созначения, которые сейчас мы аналитически выделяем в калькированном слове, были представлены уже в древнейших употреблениях термина в первоначальном контексте (послания апостола Павла), они и воспринимались тогда, как и должен был восприниматься смысл символической синкреты, истолковываемой в данном контексте. В частности, это последнее значение, значение ‘совесть’, присутствует уже в древнейшем переводе Апостола; ср. сочетания с выделением приложения-эпитета – типичного признака символа: добрая совесть, чистая совесть, спокойная совесть, непорочная совесть и т.п. Тем не менее в представлении средневекового читателя и слушателя этих текстов последнее значение вряд ли уже сложилось. Потребовалось несколько веков напряженной духовной работы многих интеллектуально и художественно одаренных лиц, чтобы смысл калькированного слова пророс сквозь значение новосложенного славянского слова. Этому способствовала не только внутренняя форма составлявших его морфем, но и собирательный смысл соответствующих славянских этических представлений, ставших этническим субстратом транспозиции, типа стыд и срам (их совместное действие и есть проявление совести), и сложные представления об эмоциональных соотношениях между виной и стыдом (в христианском вероучении это грех и страсть) и т.п. Чтобы изменение, запрограммированное фактом калькирования культурного термина в сакральном тексте, действительно произошло, необходимо было предварительно произвести транспозицию на смежных уровнях языковой системы в плане этической нормы; изменились объемы понятий в терминах типа вина, грех, страсть, стыд, вещь и мн. др. Механизм подобных семантических преобразований можно проследить на истории важного для средневековой Руси термина вещь [Колесов 1987].

135

Описанные здесь типы перенесения содержательной стороны образцового текста на славянский язык совместно составляют ментализацию в широком смысле, как процесс включения ментальных характеристик заимствуемой культуры в новую культурную среду, происходящий в слове и воплощающийся в словесном образе.

На истории слова совесть принцип ментализации уясняется, но еще ярче он проявляется на словах символического значения. Такое соотношение, возникающее между источником заимствования словесной формы в определенном контексте (калька) и возможностью сохранения семантической заряженности славянского словесного корня, создавало уникальную возможность для переосмысления традиционно христианских понятий и символов. В сущности, в конце концов все они оказались предельно славянизированными, и примеров такого рода можно привести множество.

Скажем, милосердие – калька, составленная на основе латинского miserocordia, – есть всего лишь переосмысление более древнего славянского сложного слова сердоболя (исходный образ – сердце болит). Крест – уже и по произношению славянизированное имя Христа – стал основанием для образования целой цепочки собственных терминов (например, крестьянин – термин социальный при термине культурном христианин). В результате семантического наложения в смысловом объеме слова соединилось символическое представление о Распятом на Кресте и языческий образ, искони представлявший идеал возрождения к жизни в огненном пламени весеннего равноденствия (вос-крес-ение: славянский корень крѣс- обозначал ритуальный огонь в ночь на летний солнцеворот). Возобновление жизнедеятельности в результате мощного природного толчка энергии (славянский субстрат в словесном корне) становится образным оправданием и одновременно истолкованием христианского символа воскресения. [Чаша] – символ судьбы, представленной в образе той же жизненной энергии, либо – беды страдания. Амбивалентность исходного символа содержится уже в исходном славянском образе, который под влиянием христианского символа уточняет свой смысл. Чаша предстает как ‘извлеченно вырезанный’ (внутренняя форма слова) из природной цельности предмет [ЭССЯ IV, 31], своеобразный результат личных усилий человека, в меру творческих его возможностей и старания избирающего – согласно свободе воли – собственную свою судьбу. Сам определяешь, какую чашу испить. Полная чаша, да минует чаша сия и другие евангельские выражения связаны уже не с процессом создания, но с возможностью употребления чаши, наполненной живою или мертвой влагой.

Расшифровка подобных символов требует тщательного герменевтического анализа, но весьма перспективна. Лишь в результате такой кропотливой работы мы сможем, наконец, понять, как именно наши предки воспринимали отвлеченно христианскую символику в момент ее заимствования. Но совершенно ясно, что только укрепленность в образной системе славянских слов сохраняла христианский символ, отчасти видоизменяя его в свойственном славянской ментальности виде.

136

Процесс усвоения и переработки новых культурных коннотаций осуществляется