Философия русского слова - Владимир Викторович Колесов

как пространственно-временная связь двух предметов, признаков, действий и т.п. (см.: [Тараненко 1989]). На этом строится семантическое отношение энантиосемии (п. 94), развитие пейоративных и диминутивных суффиксов, распространение отрицательных образований с помощью неполного отрицания не (заменившего более древние формы выражения отрицания), на метонимической основе возможен переход предложно-падежных форм в наречия, как и адвербиализация или прономинализация имен, их переосмысление или семантическая компрессия; развитие кратких причастий в деепричастие, образование кратких имен прилагательных от существительных (в препозиции), а также субстантивация имен прилагательных или перемещение относительных прилагательных в разряд прилагательных качественных (коричный – коричневый), построение различных словосочетаний, особенно парного типа, релятивизация знаменательных частей речи (переход их в союзы, предлоги, частицы), деэтимологизация одного из компонентов сочетания (пять-надесять дает пят-надцать) и мн. др., не говоря уж о процессах на лексическом уровне. Образование средств относительного подчинения, вообще – развитие первых подчинительных связей в потоке высказывания также организуется на метонимической основе (ср. амбивалентность союзных слов типа когда = время-условие; коли = условие-причина и под.), контекстное перераспределение различных типов модальности, качества и определенности, взаимообратимость синтаксических отношений, хорошо представленная в средневековых текстах (субъект – объект, актив – пассив, залог – переходность, смежность времени и пространства и пр.); на метонимиях построены все преобразования сложных временных форм, вообще – все изменения формы в текстовых формулах.

Если ориентироваться на формы языка, можно уверенно говорить о метонимическом типе мышления, присущем средневековому человеку, и исходить из этого при толковании всех логических отношений в границах семантического треугольника [Колесов 1989, с. 239 и сл.].

Не вдаваясь в специальные вопросы истории русского языка, приведем показательный пример в относительной хронологии изменений. А.А. Потебня [1976, с. 421] говорит, что сочетание горючее сердце как раскрытие одного из символических значений символа-синкреты [сердце] есть переход значения от орудия к действию – это метонимия; создание отвлеченного имени типа горючесть есть обозначение предмета по типичному признаку, т.е. от части к целому – это синекдоха; а вот выражения типа горючесть сердца есть прямая метафора, которая в Средневековье исключена как органически возникающая на основе самого языка. Соотнесение конкретного с уже образованным отвлеченным именем – типичный пример метафорического мышления – тогда невозможно. Допустимо лишь раскрытие символа и видо-родовые отношения по смыслу в границах словесного знака.

125

Описанное в первой части «движение смысла по квадратам» содержательных форм и «вглубление» его в слове посредством метафорической предикации (постоянной сверкой с референтом) позволило нам образно показать взаимное отношение содержательных форм концепта в их связях с самим концептом. Одновременно уяснилось противо-ста-ние всех этих компонентов.

Понятие как явленный концепт есть маркированный член привативной оппозиции «понятие – концепт», причем понятие маркировано по двум различительным признакам (по денотату и по референту), тогда как концепт не явлен ни одним релевантным для оппозиции признаком. Концепта потому и нет, что он не имеет никаких признаков различения. В этом и состоит сложность определения концепта, вызывающая колебания у лингвистов. То, что современные филологи называют концептом, не всегда согласуется с философским пониманием этой категории в русской традиции. Концепт для Ю.С. Степанова – это смысл в понимании Готлоба Фреге, только как интенсионал (десигнат в нашем определении, т.е. значение знака). Но смысл как концепт явлен в тексте, следовательно, концепт раскрывается в тексте (он синтагматичен), а не в системе содержательных форм (не в парадигме), и, таким образом, реализуется в функции, метонимически, а не в структурных оппозициях. «Ряды» Ю.С. Степанова не развиваются исторически в границах одной культуры, например славянской, а представляют собою типологические схемы семантически близких знаков. Отсюда желание найти какую-то более определенную единицу смысла, именуемую константой.

Простой пример для уточнения смысла сказанного. В современной системе русского вокализма фонема /е/ в противопоставлениях к фонемам /и/, /а/, /о/ не маркирована никаким признаком данной системы фонем, и тем самым, строго говоря, «не существует» как фонема; в системе она существует на правах «фонемы-оператора» (по верному замечанию В.Г. Руделева), функция которой в том, что она является точкой отсчета для всех других фонем по различным дифференциальным признакам: по подъему в противопоставлении к /а/, по напряженности – к /и/, по лабиализованности – к /о/. С концептом сложнее, поскольку /е/ материально воплощается в звуках типа <ѣ>, а концепт материально не явлен. Однако в системе содержательных форм слова именно концепт и не есть форма; причем именно потому он – не форма, что концепт есть сущность одновременно каждой содержательной формы слова.

126

По тем же признакам денотата и референта символ находится в дополнительном распределении по отношению к образу. У символа есть референт R, но нет денотата D, у образа, наоборот, – имеется денотат D, но нет референта R, и только совместно символ и образ составляют реальное целое, функционально равное понятию, у которого присутствуют и денотат, и референт.

– эти слова Боэция мы уже приводили.

У символа нет своего предметного значения, и он использует чужой денотат для обозначения референта, который в этом случае также предстает как чужой референт. Припомним, что смещение денотата приводит к перенесению десигната, они определяются друг другом.

У образа не свой референт, в возмещающем усилии пред-став-ления он использует чужой референт, который с успехом мог быть заимствован у «осмысленного образа» – у символа. По-видимому, такова причина, почему образ и символ часто смешивают, под ними подразумевая всякую вообще образность в слове.

Бегемот в Книге Иова (глава 10) – это символ: в образе гиппопотама предстает другое животное, которое осознается как реальное именно благодаря образному представлению о нем по каким-то выразительным признакам (денотат есть). Между тем в переводе с древнееврейского бегемот – всего лишь ‘огромное животное’. Нет ничего удивительного в том, что для Ломоносова бегемот предстает в качестве массивного единорога («Как верьви, сплетены в нем жилы… В нем ребра как литая медь; Кто может рог его сотретъ?») и что, когда Михаил Булгаков вводит Бегемота в свое повествование, пред-став-ляя его котом, оказывается, что это очень большой кот, но все-таки кот, а не гиппопотам, который, в свою очередь, есть «водяной конь». Неопределенность признака (величина), прошедшего через понятие о «звере», делает словесный знак символом, поскольку в образном освещении заемный смысл знака может предстать в каких угодно