Философия как высшее удовольствие - Платон

class="p1">– Попросим-ка, Сократ, самого Парменида; ведь то, что он говорит, не безделица. Разве не видишь, какое затеваешь ты дело? Если бы нас было больше, просить и не годилось бы; ведь говорить об этом в присутствии толпы, особенно еще такому старику, неприлично, так как толпа не знает, что без такого рода околичностей и пересудов обо всем невозможно добраться до истинного взгляда. Так я, Парменид, вместе с Сократом прошу тебя о том, – чтобы и самому мне после долгого времени тебя послушать.

Когда Зенон выразил это, говорил Антифон, стали, по словам Пифодора, просить Парменида и сам он, и Аристотель, и другие, чтобы он подтвердил опытом, что́ говорит, и не уклонялся.

– Так необходимо послушаться, – сказал тогда Парменид, – хотя со мною происходит кажется, то же, что́ с конем Ивика^[40] – конем-рысаком, уже состарившимся на бегах, когда он готовится к новому бегу в колеснице и трепещет, зная по опыту то, что́ предстоит, – которому уподобляя себя, Ивик сказал: «Вот и самому мне, такому старику, приходится поневоле идти навстречу любви». Так-то, кажется, и я очень страшусь, представляя, ка́к в таких летах переплыть мне столь глубокое и широкое море речей. Однако надобно же угодить, когда и Зенон так говорит; мы же ведь тут одни^[41]. Итак, с чего начнем и что сперва предположим? Хотите ли, – хотя игра^[42] предстоит хлопотливая, – начну от себя и со своего предположения: поставлю вопрос об одном^[43], – одно ли существует или не одно, – какое получится следствие?

– Конечно, – сказал Зенон.

– Кто же будет отвечать мне? – спросил он, – разве самый младший? Потому что он был бы менее придирчив и отвечал бы именно то, что думает; а между тем его ответ давал бы мне минуту для отдыха.

– Я готов, Парменид, – сказал тот (упомянутый выше) Аристотель, – потому что я, как говоришь, самый младший. Спрашивай же – буду отвечать^[44].

– Так положим, – начал Парменид, – что есть одно. Не правда ли, что одно не будет многое?

– Ка́к ему быть!

– Следовательно, у него не должно быть частей, и оно не будет целым.

– Как?

– Часть, вероятно, есть часть целого.

– Да.

– А что такое целое? Не то ли было бы целое, что́ не имело бы недостатка ни в одной части?

– Конечно.

– Стало быть, одно, в обоих случаях, будучи целым и имея части, состояло бы из частей?

– Необходимо.

– Одно, таким образом, было бы в обоих случаях многое, а не одно.

– Правда.

– А между тем должно-то быть не многому, а одному.

– Должно.

– Следовательно, если одно будет одно, то оно не будет ни целым, ни состоящим из частей.

– Не будет.

– А когда оно не имеет частей, то не имеет ни начала, ни конца, ни средины: потому что это были бы уже его части.

– Правильно.

– А конец-то и начало суть предел каждой вещи.

– Ка́к не предел.

– Стало быть, одно беспредельно, если оно не имеет ни начала, ни конца.

– Беспредельно.

– Следовательно, и без образа оно, потому что не причастно ни круглоты, ни прямизны.

– Как?

– Круглота-то^[45], вероятно, есть то, у чего оконечности везде равно отстоят от средины.

– Да.

– А прямота-то^[46] – у чего средина закрывает собою оба конца.

– Так.

– Поэтому одно, будь оно причастно прямой или круглой фигуры, имело бы части и было бы многим.

– Конечно.

– Если же оно не имеет частей, то не есть ни прямое, ни круглое.

– Правильно.

– А будучи таким-то, не будет нигде, потому что не будет ни в ином, ни в себе.

– Как это?

– Будучи в ином, одно, вероятно, обнималось бы сферою того, в чем заключено, и во многих местах его прикасалось бы ко многому; тогда как одному, не причастному ни частей, ни круга, невозможно во многих местах прикасаться к кругу.

– Невозможно.

– А находясь само-то в себе, оно себя же самого и обнимало бы, будучи не иным чем, как самим, хотя бы было и в себе; потому что быть чему-нибудь в том, что не обнимает, невозможно.

– Невозможно.

– Посему иное нечто было бы самое обнимающее, и иное – обнимаемое: ибо то и другое как целое, будучи тем же, не будет вместе страдать и действовать; и, таким образом, одно не было бы уже одно, а два.

– Не было бы.

– Стало быть, одно не находится, вероятно, ни в себе, ни в ином.

– Не находится.

– Смотри же, – будучи таким, может ли оно стоять или двигаться.

– Почему же бы нет?

– Потому что движимое-то или переносилось бы, или изменялось; ведь эти только и бывают движения^[47].

– Да.

– Изменяющееся же против себя одно, вероятно, не может уже быть одним^[48].

– Не может.

– Следовательно, в смысле изменения-то, не движется.

– Явно, что не движется.

– Так не в смысле ли перенесения?

– Может быть.

– Но если одно переносится, то либо переносится в том же месте, вращаясь вокруг себя, либо переменяет место, – одно на другое.

– Необходимо.

– Переносящееся же чрез вращение вокруг себя по необходимости утверждается на средине, и в переносящемся около средины имеет отличные от себя части. Между тем тому, чему не свойственны ни средина, ни части, какая возможность вращаться вокруг себя на средине?

– Никакой.

– А переменяя место, оно бывает то там, то здесь, и таким образом движется?

– Да, если только движется.

– Не показалось ли нам невозможным быть ему в чем-нибудь?

– Да.

– А бывать не менее ли еще возможно?

– Не понимаю, каким образом.

– Что́ в чем-нибудь бывает, тому не необходимо ли при вступлении еще не быть совсем в том самом и не быть более вне того, как скоро оно уже вступило?

– Необходимо.

– Следовательно, если будет подвергаться этому что-нибудь иное, то, конечно, может подвергаться только то, что имеет части; ибо в одно и то же время нечто, принадлежащее предмету, могло бы находиться уже в том, и нечто – вне того; тогда как не имеющее частей никаким образом не будет в состоянии быть все внутри и вместе вне чего-нибудь.

– Правда.

– А тому, что и не имеет частей, и не есть целое, не гораздо ли еще невозможнее вступать в бывание, когда оно не вступает ни частями, ни целым?

– Явно.

– Стало быть, одно не переменяет места ни как идущее куда-нибудь, ни как появляющееся в чем-нибудь, (и не движется) – ни как вращающееся на месте, ни как изменяющееся само в себе.

– Как видно, нет.

– Следовательно, одно не движется никаким родом движения.

– Не движется.

– Но и быть-то ему в чем-нибудь, говорим, тоже невозможно.

– Да, говорим.

– Стало быть, оно никогда не находится