История террора 1792-1794 гг. Том четвертый - Луи Мортимер-Терно
Робеспьер, который в последние дни тщательно воздерживался от явного желания слишком прямо влиять на голоса Собрания, просит слова по случаю этой последней кандидатуры. Он пускается в длинное изложение научных открытий английского патриота, но заканчивает свой панегирик сожалением о том, что вынужден констатировать, что в прославленном Пристли политик не на высоте ученого. Робеспьер благоразумно не сказал ни слова о Марате, бывшем враче конюшен графа д'Артуа, который заставил смеяться весь Париж своими мнимыми открытиями, прежде чем додумался заставить его дрожать своими кровавыми утопиями. Сообщники понимают, что означает этот расчетливый пропуск; Марат избран.
Можно ли было, не проявляя явной несправедливости, ставить в вину Робеспьеру избрание человека, имя которого он даже не произнес? И тем не менее его двойная цель была достигнута: он сумел доказать своим противникам из Законодательного собрания, что их рекомендация ничего не стоит, если не заручилась его согласием; в лице Марата он вознаградил организаторов сентябрьских убийств за их готовность выдать ордера на арест против вождей Жиронды, своих личных врагов.
Эти два последовательных поражения убедили самых недоверчивых членов избирательного корпуса в том, что невозможно оказывать малейшее сопротивление назначениям, заранее решенным в тайных сборищах демагогии. Какое мужество, в самом деле, нужно было иметь, чтобы противостоять угрозам двухсот-трехсот бесноватых, облеченных званием выборщиков, чтобы выдержать крики трибун, заполненных обычной публикой клуба якобинцев? И, кроме того, не смешивались ли эти угрозы, эти крики с ревом убийц и предсмертными воплями жертв, эхо которых еще разносилось по тюрьмам¹?
К журналистам Демулену и Марату были присоединены некоторые второстепенные памфлетисты: Леньело, Лавиконтери, Робер, Фрерон, все тогда смиренные слуги Робеспьера. Последний господствовал над избирательным собранием настолько, что по своему желанию отвергал или избирал любого. Секретарь-архивариус мятежной Коммуны, Тальен, дал достаточно доказательств ультрареволюционерам, чтобы считать свое избрание обеспеченным; одно неосторожное слово против первосвященника демагогии исключило его из списка². У Робеспьера был младший брат, который всегда жил в Аррасе; он выражает желание видеть его заседающим рядом с собой в Конвенте. Это желание является приказом для выборщиков, которые спешат избрать депутатом Парижа этого молодого человека без всякого прошлого, которого никто из них не знает³. Так, едва завладев государственной властью, те, кто выдает себя за представителей новых идей, подражают и преумножают практики старого режима. В 1792 году старший брат распоряжается местом в Конвенте в пользу своего младшего брата; подождем еще немного, и другой выскочка революции посадит своих младших на троны.
VIII
19 сентября было избрано двадцать три депутата. Оставалось избрать последнего. Парижские демагоги согласились поддержать кандидата, который надеялся найти в Конвенте убежище от будущих проскрипций, а нашел там лишь угрызения совести, отчаяние и смерть.
Герцог Орлеанский уже давно отделил свое дело от дела остальной королевской семьи. Это неизбежная тенденция младших ветвей — отличаться от правящей ветви, преувеличивая в ту или иную сторону идеи, волнующиеся вокруг трона. Граф д'Артуа и Конде с самого начала революции объявили себя сторонниками самых реакционных идей. Герцог Орлеанский, напротив, принял сторону нововведений. Граф Прованский сначала, казалось, хотел воспринять конституционные идеи, но вскоре, видя, как трудно ему удержаться в равновесии между двумя крайними партиями, он присоединился к принцам своего дома, которые уже с 11 июля 1789 года сочли необходимым покинуть Людовика XVI и королеву на произвол судьбы. Антагонизм между Тюильри и Пале-Роялем возрастал по мере того, как король оказывался изолированным от остальной семьи.
Однако час от часу революционная буря усиливалась; каждая молния, открывая новые бездны под ногами несчастного монарха, казалось, освещала для герцога Орлеанского заманчивые перспективы неожиданного будущего. После Вареннского бегства было произнесено слово «отречение», упоминалась дата 1688 года; но правнук регента не был Вильгельмом Оранским, он был слишком легкомыслен и неустойчив, чтобы издалека плести обширные и темные заговоры, в чем его так часто обвиняли. Влюбленный в популярность, желающий унизить своих врагов, он был игрушкой жалких интриганов, эксплуатировавших его имя и богатство в своих интересах. Каждый из его фаворитов, каждая из его любовниц толкали его вперед или пытались удержать, в зависимости от страсти или интереса момента.
Незадолго до 10 августа верные и преданные друзья пытались сблизить его с королем; но, казалось, сомневались в его раскаянии, как в другое время пытались сомневаться в его мужестве. Визит, который он рискнул нанести в Тюильри, дал повод некоторым подчиненным для новых оскорблений, которые окончательно его озлобили. Всякое примирение стало отныне невозможным по вине этих неосторожных и слишком усердных слуг, которые, вторично озвучивая обиды своих господ, любят удесятерять значение малейшего замечания или самого интимного признания.
Герцог Орлеанский имел в характере почти столько же нерешительности, сколько и его несчастный кузен Людовик XVI; он не обладал ни одним из качеств, составляющих главу партии. Мирабо, прежде чем сблизиться с двором, подумывал использовать первого принца крови; но он вскоре увидел, что человек не соответствовал той роли, которую он ему предназначил, и принес королеве дань своего, увы, слишком запоздалого уважения. В то же время Лафайет в значительной степени способствовал тому, чтобы герцог Орлеанский покинул свой пост в Учредительном собрании и принял миссию в Англии, которая плохо скрывала изгнание. После его возвращения фельяны и жирондисты систематически отстраняли его от всех комбинаций, которые они могли замышлять в своих тайных собраниях.
Отвергнутый таким образом всеми фракциями конституционной партии, к которым он хотел примкнуть, герцог бросился в объятия самых пылких якобинцев; он слепо отдался советам одного из самых развращенных людей того времени, когда развращение было столь распространено. Шодерло де Лакло, автор знаменитого романа «Опасные связи», составитель петиции Марсова поля, требовавшей отречения Людовика XVI, был Мефистофелем этого нового Фауста. Подобно персонажу древней германской легенды, которую Гёте в тот самый момент готовился воскресить в бессмертной поэме, первый принц крови вызвал адские силы, чтобы восторжествовать над своими врагами; как и он, он испил из отравленной чаши, на дне которой надеялся обрести новую жизнь. С тех пор, увлеченный в пандемониум якобинцев, в водовороте, где толкают того, кто думает, что толкает¹, он не знал ни отдыха, ни покоя. На каждом шагу, который