Опалённая жизнь - Мари Милас

что это не проблема. Что дети — это прекрасно. Но между словами и реальностью лежит огромная

пропасть.

Потому что любить женщину — это одно.

А принять ее ребенка — совсем другое.

Это значит делить ее внимание, ее время, ее сердце. Я слишком много слышала

разговоров от мужчин моего возраста, чтобы быть наивной.

«Она милая, но у нее ребенок».

«Слишком сложно».

«Лучше начать с чистого листа».

Иногда это даже не говорят вслух. Это просто появляется в паузах и неловких

улыбках.

Я смотрю, как Гарри поднимает Лео выше, чтобы он мог коснуться челки жеребенка.

Лео визжит так радостно, что половина поля оборачивается. И Гарри тоже смеется громко и

по-настоящему.

Моя грудь слегка сжимается, потому что такие моменты… опасны. Они заставляют

надеяться и верить, что, возможно, и на моей улице появится любовь во всем своем

розово-красном безумии. А надежда — вещь очень хрупкая.

Я медленно провожу пальцем по краю стакана с лимонадом. Иногда одиночество не

похоже на пустую комнату. Иногда оно выглядит как поле, полное людей, смеха и музыки… и одно

тихое место внутри тебя, которое все равно остается пустым, сколько бы ты не надеялся.

Я глубоко вздыхаю и поднимаю взгляд как раз в тот момент, когда Гарри

поворачивается. Наши глаза встречаются, и он улыбается мне так, будто между нами нет всего

этого сложного мира.

Будто все просто, и все проблемы только в моей голове.

И на секунду… я почти верю, что, может быть, однажды все действительно станет

легко.

Когда начинается представление новых ковбоев, которые будут работать в этом

сезоне, я подхожу к Гарри и протягиваю руки, чтобы взять Лео.

Нам нужно отойти подальше от толпы.

— Я могу подержать его, все в порядке, — говорит Гарри, внимательно изучая меня.

— Ты нормально себя чувствуешь?

Я киваю, хотя, если прислушаться к себе, у меня все еще кружится голова. Мне

пришлось убрать из рациона все сладкое, чтобы наконец-то похудеть. Возможно, в период, когда

мы с Лео отучаемся от груди, это стало не самой лучшей идеей. Моя глюкоза, наверное,

бунтует.

— Ты бледная.

— Продолжай делать такие комплименты, и все девушки будут твоими, — усмехаюсь я

и все же беру Лео.

Я ценю помощь, но привыкать к ней не хочу, потому что потом будет слишком

неприятно рассчитывать исключительно на свои руки.

— Все нормально, — говорю я мягче и поправляю Лео на бедре.

Гарри не спешит отпускать меня. Он смотрит на меня тем самым внимательным

взглядом спасателя, который привык оценивать ситуацию быстрее, чем люди успевают понять, что

что-то происходит. Он протягивает руку и кончиками пальцев постукивает по моему плечу.

— Не нормально. Когда ты напряжена, у тебя всегда плечи поднимаются до ушей. —

Он еле заметно улыбается. — Расслабь крылья, Ангел.

Это правда. С детства, когда меня что-то тревожит или нервирует, я сжимаю

кулаки, впиваясь ногтями в ладони, оставляя на них полумесяцы, и поднимаю плечи так высоко,

что у меня сводит лопатки. Не думала, что это кто-то замечает, но, видимо, Гарри слишком

наблюдательный.

Со всеми? Или только со мной?

— Я бегала за ребенком по ранчо два часа. Боюсь, мои крылья потеряли много

перьев. Если я выгляжу слегка потрепанной, это нормально.

Он усмехается, но все равно чуть хмурится.

— Ты не потрепанная, просто… утомленная.

Лео тем временем тянется к его футболке и решительно хватается за нее. У меня

такое ощущение, что мой сын пытается стать купидоном и подтолкнуть Гарри ко мне как можно

ближе.

Гарри осторожно освобождается из хватки и проводит рукой по голове Лео.

С поля доносится свист, когда представление начинается. Люди собираются ближе к

загону, дети смеются и пытаются взобраться по забору выше.

Ковбои выстраиваются возле ограды, и мистер Локвуд начинает свою традиционную

речь о «настоящих мужчинах, лошадях и тяжелой работе». Я отхожу в сторону от толпы, как и

собиралась.

Гарри идет рядом, пока шум праздника постепенно остается позади, и вокруг нас

становится чуть спокойнее — только ветер, запах сена и тихое фырканье взрослых лошадей в

дальнем загоне.

Лео устраивается у меня на плече и начинает жевать край моей рубашки.

— Эй, — говорю я ему. — Ты скоро съешь и меня.

— У него отличный аппетит и, видимо, вкус, раз он собирается съесть тебя.

— О, не думаю, что на самом деле я вкусная, — шучу я.

— Проверим? — не шутит он.

Мы серьезно смотрим друг на друга пару ударов сердца, прежде чем смех вырывается

из меня с громким хрипом. Я шлепаю Гарри по животу, ощущая под пальцами кубики пресса.

— Ты такой ужасный, Эшфорд. Где ты научился этому грязному флирту?

— Эй, — он приподнимает руки в знак капитуляции и ухмыляется. — Я просто сказал

одно слово.

Да, но какое слово. И каким тоном. И с каким греховным выражением лица.

Знаете, есть мужчины, которые отвратительны во флирте. Они делают его каким-то

мерзким и липким, словно жвачка, прилипшая к подошве ботинка. После такого хочется помыть

руки и уйти подальше.

А есть Гарри.

И это… совсем другая история.

Его флирт никогда не звучит пошло. Скорее так, будто он случайно говорит что-то

опасное, а потом смотрит на меня с кривой улыбкой, словно прекрасно знает, какой эффект

произвел.

Мы останавливаемся у старого деревянного забора с несколькими лошадями, лениво

шевелящих хвостами.

Лео тихо лепечет что-то на своем языке и тянет руку к ближайшей из них.

— Думаю, он хочет одну домой, — говорит Гарри.

— Прекрасно, — вздыхаю я. — Мне как раз не хватало лошади в гостиной.

— Ты не особо любишь лошадей, — Гарри не спрашивает, а утверждает. — Поэтому

лошадь в гостиной отменяется.

— Я люблю лошадей, просто…

— Не любишь, когда они сбрасывают тебя с себя.

Я поглаживаю по спине Лео и думаю: «Какова вероятность, что Гарри помнит, что я

упала с лошади, когда мне было одиннадцать?» Это кажется безумием. Даже Мия иногда забывает

об этом и каждый раз предлагает прокатиться мне на своей лошади Жемчужине.

— Да, — я откашливаюсь, а потом оглядываюсь по сторонам. — Настолько очевидно,

что я не разделяю всеобщего восторга к этому празднику жизни?

Гарри пожимает плечами и опирается руками на забор.

— Не знаю насчет остальных, но я знаю, что, хоть ты и умеешь ездить верхом, это

не значит, что ты будешь делать это при каждой возможности. Так же, как и не значит, что

твое присутствие на празднике означает, что ты хочешь здесь быть.

У меня сковывает дыхание от его честности. От честности, которую я сама никогда

не произношу