Чужой ребенок - Элли Чэндлер
— Про своего, — повторила Вика. — Ты уверен?
— А чей он?
— Кость, ну не начинай.
— Я не начинаю. — Голос у него шёл низом, спокойно. — Я тебя спрашиваю. Ты мне в августе что говорила?
— Я тебе говорила, что залетела.
— От кого?
Пауза.
— От тебя, — сказала Вика.
— Вот. А теперь ты живёшь у этого своего и говоришь ему, что от него.
— И что?
— Мне это не нравится.
— Кость. — Она заговорила мягко, тем тоном, с ним она восемь лет благодарила меня за кофе. — Ну сядь. Сядь, я тебе объясню, ты же взрослый.
Скрипнул стул.
— У тебя что есть? — спросила Вика. — Зал в аренде и долг за оборудование. Ты меня куда приведёшь, в свою однушку в Люберцах?
— Я работаю.
— Ты работаешь. Молодец. А у него квартира на Пресне за сорок миллионов, машина и должность. И он у меня вот тут. — Короткая пауза, в записи что-то шевельнулось. — Кость, я всё продумала. Мне надо два года. Я рожаю, сижу дома, оформляю на себя что могу, потом развожусь и забираю. И мы с тобой уедем куда захочешь, и у тебя будет свой зал, а не арендованный.
— А ребёнок?
— А ребёнок наш.
Молчание в наушниках. Восемь секунд.
— Ты ему скажешь? — спросил он.
— Конечно, я скажу ему, что ребёнок от него.
Я перестала дышать.
— Серёжа же импотент в плане зачатия, — продолжала Вика ровным, домашним голосом. — Он четыре года со своей Катькой жил и ни разу не попал. Он даже не знает, что у меня были другие. Он думает, у него всё в порядке, а у неё внутри поломка. Он в это верит, Кость. Он в это верит, потому что ему так спокойнее.
— А если проверится?
— Не проверится. Мужики такое не проверяют. — Она хмыкнула. — Я ему в первый же день сказала: у вас не получалось из-за неё. И он мне поверил быстрее, чем я договорила. Ему это удобно.
— Жёстко ты с ней.
— С кем?
— С подругой своей.
— Кость. — Вика вздохнула. — Я восемь лет ходила у неё в бедных родственницах. Восемь лет она мне платила за кофе и смотрела на меня сверху. Я просто хочу отжать бабки этого неудачника Катиного. Она переживёт, она сильная.
В наушниках зашуршало. Он что-то ответил, коротко, я не разобрала.
А я сидела на кухне на Автозаводской, в половине третьего ночи, с холодным чаем и с чужими наушниками на голове.
«Серёжа же импотент в плане зачатия».
«Он в это верит, потому что ему так спокойнее».
Я сняла наушники и очень аккуратно положила их на стол.
Потом встала.
Ноги не держали. Я села обратно на табурет и вцепилась в его край обеими руками.
Семнадцать лет. Семнадцать лет я носила в себе фразу усталого хирурга, сказанную матери вполголоса над моей койкой. Я строила поверх неё карьеру, я не подпускала к себе людей близко, я в тридцать один год приняла от чужой женщины приговор без единого анализа.
И вот эта же женщина сидит в моём кабинете и объясняет своему любовнику, что всё было ровно наоборот.
Меня начало разбирать изнутри.
Глава 13
Меня разобрало на кухонном табурете, в три часа ночи, и продолжалось это минут сорок.
Я смеялась и плакала одновременно, и одно переходило в другое без границы. Я сидела, обхватив себя руками, раскачивалась и издавала звуки. При свидетелях мне было бы за них стыдно.
Я здорова.
Со мной всё в порядке. Внутри у меня работает. Хирург на Каширке в девяносто девятом сказал матери фразу над спящей четырнадцатилетней девочкой, и эта фраза съела у меня семнадцать лет.
Я вспоминала себя в двадцать три, когда бросила парня, потому что он заговорил о детях. Себя в двадцать шесть, когда отказалась от отношений с человеком, у него уже была дочь. Себя в двадцать девять, в кабинете гинеколога, куда я так и не дошла со своими вопросами, потому что боялась услышать вслух.
Я не пошла к врачу за семнадцать лет ни разу. Я боялась подтверждения.
А подтверждения не было. Была фраза уставшего мужчины в белом халате, брошенная в сторону, и был ребёнок, принявший её за приговор.
Полтора года мы с Сергеем не предохранялись. Полтора года он молча складывал это в счёт против меня и однажды выложил мне на диван вместе с бокалом.
Он был бесплоден. Он.
И он повторял мне про мою поломку, потому что ему так спокойнее.
Я встала, дошла до ванной и умылась. Из зеркала на меня смотрела женщина с распухшим лицом, и лицо у неё было живое.
Я вернулась на кухню, села и написала в таблицу одну строку.
«Аудиофайл 29.10, 14:47. В. подтверждает: ребёнок от третьего лица; С. не способен к зачатию; мотив — завладение имуществом. Свидетель — К., тренер».
И вот тут во мне встало то, чего раньше не было.
Раньше я хотела вернуть. Квартиру, имя, право войти в свой дом.
Теперь я хотела другого.
Я хотела, чтобы Вика услышала собственный голос при людях. Я хотела видеть лицо Сергея в ту секунду, когда до него дойдёт, что он четыре года держал женщину в чёрном теле за свой собственный диагноз. Я хотела, чтобы им обоим стало так, как было мне на Пресненской набережной в халате.
Была во всём этом одна вещь, о ней я думала отдельно и долго.
Мне полагалось броситься к врачу. Записаться, сдать всё, получить бумагу с печатью и прочитать своими глазами: здорова.
Я этого не сделала. Я откладывала неделю, потом ещё одну.
Я боялась. Семнадцать лет приговора не отменяются чужим разговором в наушниках, и внутри у меня сидело: