Без твоей любви этот мир не для меня - Мара Евгеника
В голове — Маришка. Её запах. Её кожа. Её губы, которые целовали меня еще сегодня утром. И которые, возможно, больше никогда не поцелуют.
Снова закрываю глаза и представляю её рядом. Мою строптивую, психованную дурочку. Мою самую любимую на свете.
Она лежит рядом. Я прижимаю к себе её худенькое тельце. Целую плечо — там, где родинка. Провожу пальцами по руке, перехожу на спину, к бедру. Глажу талию, попку. Опускаю руку ниже.
Маришка рвано выдыхает. Дыхание сбивается. Я чувствую, как её тело расслабляется под моими руками. Как подаётся навстречу и раскрывается.
— Люблю тебя, — шепчу я. — Дурочка моя. Только тебя люблю. Жить без тебя не могу.
В тишине комнаты я слышу, как в нашей спальне хлопнула дверь. Потом — шаги. Потом — тишина.
Маринка легла.
Выдыхаю. С этой мыслью — что она рядом, что мы дышим одним воздухом — я проваливаюсь в сон.
И во сне я всё ещё держу её. Прижимаю к себе. Шепчу:
— Потерпи, Мариш. Потерпи. Я всё исправлю. Всё будет хорошо. Только не прогоняй меня. Только не прогоняй...
Но… Она не слышит. Или слышит, но молчит.
Как и я четыре года…
Глава 12Точка не возврата
Савва
Открываю глаза. Смотрю в окно — рассвет только начался. Небо серое, мутное, как будто само не знает, чего хочет.
Не могу понять, спал я или не спал.
В голове — вата, в теле — тяжесть.
Мне снились какие-то ужасы. Маленькая плачущая Маринка на ступеньках подъезда. Маленький плачущий Ванька, который тянет ко мне руки.
И я между ними, и я не знаю, к кому подойти первым.
Знаю, что должен разрешить эту ситуацию. Но…
Как — пока не знаю.
Одно решил точно: Ваня будет жить с нами.
Мне некуда девать мальца.
В детский дом ребёнка, даже не своего, не отдам. Мальчишка ни в чём не виноват.
Понимаю, что надо предпринять еще одну попытку поговорить с Мариной.
Надеюсь, за ночь она немного пришла в себя.
Встаю и без верхней одежды только трусах иду в нашу спальню. Коридор пустой. В детских тихо. Детвора спит — это хорошо.
Открываю дверь спальни.
На полу валяются мои вещи, которые Маринка не успела запихать в мешки. Рубашки, носки, ремень. Всё разбросано, будто здесь прошёл ураган. Маринка одетая лежит на кровати, свернувшись калачиком. Спит.
Лицо бледное, под глазами круги, нос и губы распухшие, ресницы мокрые.
Подхожу, накрываю её покрывалом.
Она тут же открывает глаза.
Секунда — и я вижу, как в них нарастает ужас.
Марина шарахается от меня, как от больного, отползает к стенке, хватает подушку, выставляет её перед собой, будто это может её защитить.
— Уйди от меня! — орет она хриплым, сорванным голосом. — Уйди!
Хватаю её, притягиваю к себе.
Она бьётся, царапается. Но…
Я держу свою кошку крепко. Прижимаю к груди, шепчу на ухо:
— Не ори. Детей разбудишь. Подумай хоть о ком-нибудь, кроме себя и своих истерик.
— Уйди! — шипит она. — Ненавижу! Ненавижу тебя! Подлец! Подонок! Мразь! Как ты мог!
Всё становится на круги своя.
Марина повторяет то же самое, что вечером.
Те же слова, те же интонации, та же боль. Но…
Уже не орёт. Голос садится, срывается на шёпот.
Дёргаю её к себе. Желание одно трахнуть ее так, чтобы у нее не осталось сил думать.
Маринка взвизгивает, закрывается руками, словно я хочу её ударить.
— Очумела, что ли, совсем? — говорю спокойно и тихо. — Рот закрой.., — приказываю жёстко, как никогда раньше.
Марина напрягается. Но…
Замолкает.
— Мариша, я прошу тебя, не ори… Не буди детей.
Она смотрит на меня. В глазах — ненависть и страх.
— С чего это не буди детей? Пусть знают, что их отец подонок, — начинает она верещать громким шепотом.
— Тихо, я сказал. Закрой рот. У меня заканчивается терпение, — рявкаю с рыком снова.
Говорю и злюсь на себя, потому что я никогда такого по отношению к ней не позволял.
Никогда на неё не кричал, не ругался матом.
А тут из меня маты сыпятся — пятиэтажные.
Хоть и шепчу, но сам понимаю: звучит это ужасно. Маринка напрягается, натягивает на себя покрывало, сжимается в комок.
— Теперь слушай меня сюда, — цежу сквозь зубы. — Я сегодня привезу Ивана. Мне некуда деть ребёнка. Мой сын, как бы ты не думала, не будет жить в детском доме. Поняла?
Марина молча смотрит на меня. В любимых глазах — слёзы, но она держится.
— Всё детям расскажу, — произносит она угрожающим тоном.
— Я знаю. Как и то, что будешь настраивать их против меня. И то, что они встанут на твою сторону, — говорю спокойно. — Но ты не забывай: я их отец…
Маринка дёргается, пытается вырваться из моих рук.
— Марина, не дури. Все вопросы можно просто решить.
— Я не собираюсь с тобой ничего решать, — голос её становится жёстче. — Я уже все для себя решила.
— Я привезу Ивана. Будем разговаривать. Где мои вещи?
— На улице. Всё. Иди ищи там…
— Ты очумела, Марин?
— Нет… я охуела, — она ругается матом и смотрит мне в глаза, наблюдая за моей реакцией. — И я с тобой развожусь. Я так решила.
У меня внутри всё обрывается. Развод. Она повторила слово, которое я боялся услышать больше всего.
— Марин, не трави жизнь всем. Не поступай так, как было в твоём детстве. Я прошу тебя. Я очень тебя люблю. Но… Моё терпение на самом деле не безгранично.
— Ах-ха-х… Так это я отравила тебе жизнь? — она взвизгивает, и в голосе снова появляется истерика.
— Ты не отравила, — говорю устало. — Но сейчас не надо травить.
— Может, мне самой отравиться?
— Блядь, успокоительное лучше пей, — говорю, не зная, что скоро пожалею о своих словах.
Вместо ответа Марина запускает в меня стаканом. Он влетает в стену и разбивается.
Я машу рукой и выхожу из спальни.
Иду в гостевую, одеваюсь в то, в чём был вчера. На кухне выпиваю стакан воды, смотрю на пустые грязные чашки с мутным чаем.
В отвратительном настроении выхожу на улицу, сажусь в машину.
Еду в офис, надеясь, что все устаканится.
До обеда мечусь в делах.
Заезжаю в офис, разбираю бумаги.
Потом — к нотариусу, подписываю какие-то документы.
Встречаюсь с юристом, который объясняет, как теперь делить бизнес с Карповым. Слушаю вполуха. Мысли — о другом.
Думаю о том, как мне вечером везти Ваню.
Как привести малыша в дом, где его заранее ненавидят.
Как сказать ему: «Это твоя семья».
Как быть с Маринкой, которая будет орать как припадочная. Но…
Днем пиздец становится глобальнее, чем я мог представить.
Звонок Славки выбывает из меня воздух и останавливает «мотор».
— Пап, мама таблеток напилась. Ей стало плохо. Мы в больнице.
У меня холодеет внутри.
Сердце пропускает удар, потом начинает колотиться где-то