Котёнок Котаева - Тиаверра

Я иду на кухню. Чай кажется единственным действием, которое ещё можно совершить достойно. Ставлю чайник, достаю две чашки, потом вспоминаю про Косту и ставлю третью. Потом вспоминаю, что он спит, и убираю. Затем решаю, что он может проснуться, и возвращаю.

Чайник ещё не закипел, когда на кухню входит Коста.

Теперь на нём только тёмные спортивные брюки. Он проводит ладонью по волосам, смотрит на три чашки, на раскрытую упаковку от полотенца и на закрытую дверь ванной.

— Я проспал минут десять. За это время ты успела открыть филиал гостеприимства для моих женщин?

— Лике понадобилось полотенце. Я не могла сказать, что у нас нет. То есть у тебя, наверное, есть, но я не знаю где, а будить тебя из-за полотенца было бы странно. Я отдала своё, но оно новое. И предложила чай. Это обычная вежливость. Я не обслуживаю твоих гостей, если ты об этом. Просто человек вышел утром, ему может хотеться пить.

Коста подходит вплотную сзади. Его ладонь ложится мне на живот. Одним движением он прижимает меня спиной к своей груди и сдвигает вместе с собой на полшага вправо. На короткое мгновение я чувствую его всей спиной. Второй рукой он открывает шкаф над моей головой и достаёт большую чёрную чашку.

Моё тело прекращает выполнять второстепенные функции. Например, дыхание.

— Дыши, котёнок, — произносит он у самого уха. — Я всего лишь достаю чашку.

— Я д-дышу. Ты мог попросить меня отойти.

— Мог.

Он не убирает ладонь. Большой палец медленно проходит по мягкому месту над поясом джинсов.

— Но тогда я бы не узнал, какой у тебя милый животик. Мягкий.

Я немедленно втягиваю его.

Пальцы Косты сжимаются чуть крепче.

— Не втягивай.

— Я не…

— Гера.

Всего одно слово. Низкое, спокойное, не допускающее спора. Я перестаю изображать плоский живот.

Его ладонь расслабляется, но не уходит.

— Вот так. Мне нравится, когда есть за что держать.

Я поворачиваю голову. Коста близко. Медовые глаза смеются, губы тоже. Для него это игра, привычный флирт, маленькое утреннее развлечение между кофе и работой.

Для меня его ладонь занимает половину тела.

Дверь ванной открывается. Коста отпускает меня и берёт чашку.

Лика возвращается уже в платье, с влажными волосами и больничным полотенцем на плече. Она переводит взгляд с моего лица на Косту и улыбается слишком понимающе.

— Я смотрю, вы быстро привыкли друг к другу, — замечает Лика.

— Нет, — начинаю я. — Мы не… Коста мне вообще не нравится в таком смысле. Он, конечно, очень красивый. Очень. И врач хороший. И человек, наверное, тоже хороший, когда не издевается. Но как мужчину я его не рассматриваю. Я сейчас вообще не хочу отношений, а реагирую просто потому, что он подошёл сзади полуголый, прижал меня к себе и начал трогать живот. На такое любой человек отреагирует.

Коста опирается бедром о стол и с явным удовольствием слушает, как я сама закапываю последнюю разумную версию ответа.

— На меня посмотри и повтори последнюю часть.

Я послушно поднимаю глаза. На полуголом Косте самодовольство выглядит неприлично хорошо.

— Я не хочу отношений.

— Не эту. Где я тебя прижал и начал трогать.

— Я только объяснила Лике, почему растерялась.

— Объяснила. Особенно хорошо прозвучало, что я прижал тебя к себе и начал трогать.

— Я не это имела в виду.

— А я именно это услышал.

Лика смеётся первой. Следом Коста. Потом приходится смеяться и мне, потому что другого достойного выхода из разговора уже нет.

Мы пьём чай втроём.

Это худшее развитие моей идеи о вежливости и, возможно, самое странное утро в жизни. Лика сидит напротив с полотенцем больницы на коленях. Коста пьёт кофе стоя и лениво проводит пальцами по тонкой царапине на груди.

— Платье цело? — спрашивает он.

— Одна бретель держится на честном слове.

— В следующий раз приезжай без него. Сэкономим время.

Лика бросает в него салфеткой. Коста ловит её одной рукой и ухмыляется, а мне срочно становится интересна инструкция на коробке с чаем.

Лика спрашивает, давно ли я во Владикавказе. Я отвечаю, что четыре дня, но из города успела увидеть больницу, гостиницу, горы из окна машины и теперь ещё её спину в чёрном платье.

— Я не в том смысле, — добавляю сразу. — То есть спина красивая, платье тоже. Я просто перечисляла увиденное по порядку, а получилось, что поставила вас в один ряд с достопримечательностями. Хотя это скорее комплимент. Наверное.

Лика смеётся, допивает чай и смотрит на часы. Коста не спасает меня ни одним словом. Только проводит языком по внутренней стороне щеки, пряча улыбку, которую я всё равно вижу.

Она уходит без спешки. Коста целует её у двери, обещает написать и закрывает за ней дверь. Потом берёт из чаши на тумбе гостиничную карту и убирает её в бумажник.

— Завезу по дороге. Ты — на работу.

— Но гостиница совсем рядом. Я могу сама зайти, это займёт несколько минут…

— Гера.

Я закрываю рот. Коста кладёт бумажник рядом с ключами от машины.

Никаких оправданий. Никакой неловкой попытки назвать Лику просто знакомой. Он не стыдится женщины, с которой провёл ночь, и не заставляет её уходить незаметно.

В этом есть честность, от которой трудно защищаться.

Когда дверь закрывается, я забираю чашки со стола.

— Прости, если я сделала всё ещё неловче. В следующий раз просто напиши, что придёт гостья. Я не буду вмешиваться.

Коста забирает чашки из моих рук и ставит обратно на стол.

— Посмотри на меня.

Я поднимаю глаза.

— Женщины будут приходить. Я буду предупреждать и не полезу трахаться на общей кухне. Ты при этом не уходишь из дома, не запираешься из вежливости и не обслуживаешь моих гостей. Это твоя квартира не меньше, чем моя. Всё. Поняла?

— Да.

— Что ты сделаешь в следующий раз?

— Останусь дома.

— Умница.

Он говорит жёстко, но не сердито. Просто ставит границу там, где я уже приготовилась исчезнуть ради чужого удобства.

— Лика мне не неприятна, — тихо отвечаю я. — И я не ревную. На всякий случай. Вдруг ты решил, что поэтому я странно себя веду. Мне просто непривычно. В гостинице я всё время была почти не дома, а здесь за одну ночь оказалось слишком много чужой жизни рядом.

Коста смотрит внимательно. Потом отодвигает от