Как профукать праздник. Любовь в больничной палате - Екатерина Мордвинцева

Я открыла глаза и снова посмотрела на огни. Они горели ровно, спокойно, не обещая ничего, не отвечая на мои молитвы.

Они просто горели.

Я стояла у окна, пока не замёрзла окончательно. Потом вернулась на кровать, натянула одеяло до подбородка и уставилась в потолок.

Телефон молчал.

Серые галочки так и не стали синими.

Я закрыла глаза и попыталась представить, что сейчас делают подруги. Маша, наверное, уже спит, укутавшись в одеяло. Женя смотрит в иллюминатор на звёзды. Лера пьёт вино и болтает с соседом по креслу.

Они не знают, что мы волнуемся. Они думают, что мы тоже летим, что мы встретимся в аэропорту, обнимемся, будем смеяться и рассказывать, как прошёл наш день.

Они не знают.

И, может быть, это к лучшему.

Я уснула под утро, когда за окном начало светать. И мне приснился сон — странный, обрывочный, в котором я стояла на берегу океана и смотрела в небо. Небо было пустым. Только облака, белые, пушистые, плыли куда-то вдаль, и я смотрела на них, и ждала.

Но никто не прилетал.

Сон не шёл.

Я лежала с закрытыми глазами, слушая, как тишина наполняет палату. Она была плотной, почти осязаемой — эта тишина, — и в ней тонули все звуки: редкое дыхание Марьи Ивановны, мерное тиканье часов где-то в коридоре, далёкий гул лифта, который работал всю ночь. Тишина давила, обволакивала, заставляла вслушиваться в себя, и чем дольше я лежала, тем больше звуков начинала различать: скрип половиц, когда кто-то проходил по коридору, приглушённый кашель из соседней палаты, шум воды в трубах.

Я перевернулась на бок, потом на другой. Подушка казалась то слишком высокой, то слишком низкой. Одеяло — то жарким, то холодным. Простыня сбивалась под боком, и я то и дело поправляла её, но через минуту она снова собиралась в неудобный комок.

Голова болела. Не сильно — так, ныла, напоминая о себе тупой пульсацией в затылке. Но эта боль не давала расслабиться, не давала забыться, не давала провалиться в ту спасительную темноту, где нет ни мыслей, ни тревог, ни ожидания.

Ожидание. Самое страшное.

Я снова взяла телефон. Экран вспыхнул, ослепив на секунду, и я прищурилась, привыкая к свету. Сообщения. Серые галочки. Не прочитано.

Я проверила время. Половина второго ночи.

За окном было темно. Огни города, которые я видела вечером, постепенно гасли — одно за другим окна становились чёрными, и только редкие жёлтые квадраты ещё светились в темноте, как маяки в ночном море. Кто-то работал, кто-то не мог уснуть, кто-то праздновал, хотя до Нового года оставалась ещё почти неделя.

Я представила, как сейчас там, в той жизни, которая осталась за стенами больницы. Люди возвращаются с работы, смотрят телевизор, пьют чай, спорят о том, что подарить тёще, и гадают, выпадет ли снег на Новый год. Обычная жизнь. Простая, понятная, предсказуемая.

А я здесь. В этой кровати. В этой тишине. С этими мыслями, которые ходят по кругу, как заводные игрушки, и не могут остановиться.

«Они долетели. Конечно, долетели. Самолёты не пропадают просто так. Они уже там, на месте, спят в своих номерах, и завтра утром пойдут завтракать, и увидят море, и будут счастливы».

Я повторяла это себе снова и снова, как мантру, но слова не работали. Где-то глубоко внутри, на самом дне сознания, жил холодный червячок сомнения, и он шевелился, поднимал голову, напоминал о себе каждый раз, когда я думала, что убедила себя.

Я села на кровати.

Голова закружилась, и я замерла, дыша глубоко и ровно. Прошло несколько секунд, и мир перестал вращаться. Я посидела так, свесив ноги, чувствуя, как пол холодит ступни. Тапочки — больничные, казённые, слишком большие и неудобные — стояли рядом, и я надела их, путаясь в ремешках.

Я не знала, зачем встаю. Зачем выхожу из палаты. Но мне нужно было двигаться. Нужно было идти. Нужно было делать хоть что-то, чтобы прогнать эту тишину, которая давила на плечи тяжёлым грузом.

Я оглянулась на Марью Ивановну. Она спала, повернувшись лицом к стене, и её дыхание было ровным, спокойным. Я не хотела её будить. Я не хотела, чтобы кто-то видел меня сейчас — растерянную, потерянную, бредущую по больничному коридору в казённой пижаме и огромных тапочках.

Но мне нужно было идти.

Я выскользнула в коридор.

* * *

Коридор был пуст.

Длинный, белый, с люминесцентными лампами под потолком, которые горели ровным, неживым светом. Пол блестел, начищенный до зеркального блеска, и мои тапочки издавали шаркающий звук, который разносился по коридору, отражаясь от стен.

Я шла медленно, держась за стену. Голова кружилась, но я уже привыкла к этому ощущению — к лёгкой качке, к тому, что мир иногда плывёт перед глазами, к тому, что нужно делать паузу и ждать, пока всё встанет на место.

Двери палат были закрыты. За ними спали люди — больные, уставшие, измученные своей болью. Я слышала иногда чей-то кашель, иногда — всхлипы, иногда — просто тишину. Тишину, которая была громче любых звуков.

Я дошла до конца коридора и остановилась. Здесь было окно — большое, панорамное, выходящее на ту же сторону, что и моя палата. Город спал. Только редкие огни ещё мерцали в темноте, и где-то далеко, на окраине, светилась яркая полоса — наверное, шоссе, по которому даже ночью ехали машины.

Я смотрела на эти огни и думала о подругах. О том, что они сейчас в небе. Что самолёт несёт их над океаном, в темноте, в тишине, и они спят, или смотрят фильмы, или пьют чай, или думают о том, как завтра проснутся и увидят море.

Я надеялась, что они не волнуются. Надеялась, что они не знают о нас с Ольгой, или знают, но не переживают, потому что мы в порядке, потому что всё будет хорошо. Я надеялась, что их отпуск будет идеальным — таким, каким мы его задумывали.

— Кристина?

Голос раздался за спиной, и я вздрогнула. Обернулась.

В конце коридора стоял он.

Саша.

Я узнала его сразу — по росту, по силуэту, по тому, как он стоял, чуть склонив голову набок, будто прислушиваясь к чему-то. На нём был белый халат, накинутый поверх свитера, и в руках он держал карту — мою или чью-то другую, я не разглядела.

— Вы чего не спите? — он пошёл ко мне, и его шаги были мягкими, почти