Дикий - Нира Страусс

Когда он снова заговорил, его слова падали размеренно и медленно:

— Я беспокоюсь о тебе. Я видел, что ты сделала с Иваном, и речь сейчас не о той жестокости, с которой всё произошло позавчера ночью. Тебе нужны помощь и квалифицированный уход, dorogaya. Возможно, у тебя развивается новая симптоматика…

— Она не новая, — отрезала я. — И последнее, что мне сейчас нужно, — это снова оказаться в руках Равены Моро.

Отец откинулся на спинку кресла, препарируя меня взглядом.

— С каких пор ты способна наносить психические удары?

Отрицать очевидное не имело никакого смысла.

— Гораздо дольше, чем ты думаешь.

— Фэй… Зачем скрывать такое от собственного batya? Ты подвергла себя опасности. Я должен знать всё, что с тобой происходит, чтобы суметь тебе помочь.

В ответ на эти слова у меня внутри поднялись десятки едких, колких и злых реплик, но ни одну из них я так и не смогла выговорить. Поразительно, как некоторым людям удаётся в мгновение ока сбить с нас спесь, погасить самый яростный гнев и швырнуть обратно в далёкое прошлое. Каждый раз, когда я говорила с отцом, я снова превращалась в маленькую девочку посреди огромного холодного особняка. И, похоже, ему даже не нужно было находиться рядом, чтобы я ощутила его власть над собой.

Однако на этот раз я не позволила ему сломать меня и раздавить. Я просто приняла ту глухую тоску, которую он во мне вызывал, — и ничего больше.

— Будь я с тобой откровенна, я бы никогда не покинула ту лабораторию. Как, полагаю, случилось и с Канон.

Единственной реакцией на упоминание женщины, которая когда-то привлекла его настолько, чтобы сойтись с ней и сделать ребёнка, было короткое мигание.

— Госпожа Минагава скончалась по естественным причинам.

Ну конечно. Скептическая усмешка потянула мои губы вниз. Всемирно известная балерина с безупречным здоровьем внезапно умирает у себя дома от сердечной недостаточности — в полном одиночестве и без единой внятной причины. И без малейшей огласки того факта, что всего за несколько месяцев до смерти она родила дочь.

— Я бы предпочла обойтись без лжи, — попросила я как можно спокойнее, начиная с силой вдавливать ногти в кутикулу. — Сейчас в ней нет никакого смысла. Ничего из пережитого мной в Black Edge не было сделано ради моего блага, а ты сам в жизни не принял ни одного решения с мыслью о ком-то, кроме себя.

Он сокрушённо цокнул языком, точно глубоко разочарованный родитель:

— Мне горько это слышать, Фэй, не стану скрывать. Я надеялся, ты понимаешь значение нашего труда. Верил, что ты разделяешь мои взгляды.

Я знала. Прекрасно знала, что он действительно в это верит. Что в маниакальном стремлении уравнять людей с шифтерами любые средства казались ему допустимыми, а любые жертвы — неизбежным сопутствующим ущербом. Ведь цель была благой, необходимой. Ведь именно ему предстояло перевернуть этот мир.

Я слышала это бесчисленное количество раз во множестве вариаций — то вкрадчивых и спокойных, то сочащихся яростью; худшими были те, в которых сквозило откровенное безумие.

— Понимаю, почему ты так решил: ты ведь никогда не снисходил до того, чтобы спросить меня саму. — Крупная шероховатая ладонь накрыла мои пальцы, останавливая их нервное движение. Он не позволил мне цепляться за привычную боль, чтобы удержать контроль, и я переключилась на его тепло. На хвойный аромат леса. На густую энергию, разлившуюся вокруг. — Я никогда не думала, что шифтеры хотят нас поработить, и никогда не боялась их так, как боишься ты. Я убеждена, что у них ровно такое же право жить и процветать, как и у людей, и что на самом деле они спокойно делали это веками. Наши различия меня не пугают, papa.

Седые брови Валентина поползли вверх:

— Страх? Прогресс рождается не из страха, а из инстинкта выживания.

— Называй как угодно. Я никогда не разделю идеологию, построенную на пытках живых существ. Включая представителей твоего собственного вида — тех самых, которых ты якобы так рьяно защищаешь. Или мы поговорим о том, как Доминик Драммонд очутился на землях Черных Клыков?

Как и всегда, когда нить разговора начинала ускользать из его рук, он хладнокровно увёл беседу в удобное ему русло:

— Там ты в опасности. Я открыто выступал против их прав и требований, Фэй. Неужели ты думаешь, что Черные Клыки не затаили злобу на нас? На весь человеческий род? — Он подался чуть ближе к объективу, и я с трудом подавила порыв отшатнуться. — Этот альфа задурил тебе голову красивыми сказками? У тебя нет опыта в общении с мужчинами, dorogaya. Такой шифтер, как он, никогда не связался бы с простой человеческой девчонкой.

Я кожей почувствовала, как рядом закипает ярость Реми. Я крепче сжала его ладонь, призывая хранить молчание. Возможно, Реми этого не уловил, но в словах отца отчётливо сквозило отчаяние. Он просто бросался грязью в стену в надежде, что хоть что-то прилипнет.

— Что ж, перед твоим секретарём как раз и стояла личная задача восполнить этот недостаток опыта.

Реми резко вскочил на ноги и принялся мерить шагами комнату. Его тяжёлая, взвинченная тень, то и дело мелькавшая за планшетом, ослабила удушающую хватку в моём горле.

Отец не выказал возмущения и уж тем более не вспылил так, как это сделал Реми. Он молча разглядывал меня несколько секунд, взвешивая услышанное, а затем полностью перешёл на русский язык:

— Возвращайся домой, Фэй. — На этот раз в его голосе не осталось и следа показной отцовской нежности. Говорил Валентин Коваленко — глава одной из самых влиятельных биотехнологических корпораций мира, ядовитый паук, плетущий паутину в полумраке. — Тебе кажется, будто ты знаешь жизнь и способна сама принимать решения, но это самообман. Теперь я вижу, что слишком оберегал тебя, и это заставило тебя довериться тем, кому не следовало. Черные Клыки обходятся с тобой мягко лишь до тех пор, пока не осознают: то, кто ты есть, и то, на что ты способна, может стать началом конца их превосходства. И если не они, то это сделает любая другая стая, потому что ни один зверь не отдаст власть добровольно — носит он человеческую кожу или волчью шкуру.

Его картина мира была настолько чужда моей, что в этот миг благодаря разделявшему нас расстоянию всё наконец встало на свои места. Что-то окончательно щёлкнуло внутри, одним махом стерев и внутренний конфликт, и тревогу.

Тяжесть разом покинула тело, принеся почти физическое… освобождение. По ту сторону стола Реми замер и