Те, кого не существует - Элль Рид
Я резко подаю бёдра вперёд, пытаясь лишить его равновесия, раз уж нормально ударить руками или ногами не могу. На полсекунды чувствую, как Адисиус пошатывается. Он тут же восстанавливает равновесие, подавшись бёдрами вперёд и прижавшись ко мне так, чтобы я почувствовала, насколько он возбуждён.
От отвращения я замираю.
Адисиус тут же этим пользуется: одной рукой срывает боксеры с моих бёдер и стягивает их вниз по ногам. Ткань застревает у коленей, ещё сильнее ограничивая и без того скованные движения.
Крики эхом бьются о стены. Лишь спустя несколько мгновений до меня доходит, что кричу я. Я кричу и рыдаю. Из груди рвутся отчаянные «нет» и «прекрати». Но это ничего не меняет. Я в ловушке, а он слишком силён.
Каким-то образом он разворачивает меня лицом к стене, и щека царапается о шершавую поверхность. Руки болезненно выворачивает, когда цепи натягиваются до предела. Кажется, плечи вот-вот вырвет из суставов. От обжигающей боли я кричу ещё громче.
Сквозь рыдания, сквозь крики, заполняющие комнату, я слышу мерзкий, но безошибочно узнаваемый звук расстёгивающейся молнии и шорох одежды.
Я начинаю молиться о смерти — это единственный выход. Если смерть заберёт меня, мне хотя бы не придётся через это проходить.
ГЛАВА 37
ТАЙ
— Я с тобой тоже не лягу, — выплёвывает Рэд ему в лицо. Я стою, оцепенев от страха, а по венам течёт расплавленная ярость.
Моё сердце всё ещё бьётся ради неё, хотя последние десять дней оно разбито на осколки — ровно столько мы прикованы в подвале дома на ранчо.
Десять дней я живу… Нет, это не жизнь. Я наблюдаю воплощение своего худшего кошмара. Застрял в аду, где не могу помочь самке, которой принадлежу сердцем и душой.
Меня даже разлучили с тенями, и их отсутствие жжёт кожу, будто её содрали об асфальт.
А потом в комнату вошёл Адисиус, и ад стал ещё хуже.
— И в этом у тебя тоже не будет выбора, — шепчет он ей на ухо достаточно громко, чтобы я услышал.
Он собирается взять её силой и насильно заставить обменяться кровью. Это средневековое варварство. Принуждение к связи пары запрещено уже много веков. Если бы совет всё ещё существовал, за такое Адисиуса приговорили бы к смерти.
Неважно. Я сам его прикончу уже за одну попытку.
Мне нужно снять эти грёбаные наручники.
Я делаю единственное, что уже приходило мне в голову, но к чему до сих пор не решался прибегнуть. Отвожу левую руку от стены настолько далеко, насколько позволяет цепь, и вкладываю всю силу в удар. Когда кулак врезается в бетон, по руке взрывается боль, но я почти её не чувствую. Две крайние костяшки раздроблены. Этого недостаточно. Я бью снова, на этот раз разворачивая кисть так, чтобы основной удар пришёлся на большой палец. Попадаю как надо. Резко дёргаю руку вниз, сломанные костяшки отвратительно хрустят ещё раз, и кисть выскальзывает из наручника.
Слышу, как Адисиус ещё что-то говорит Рэд, но всё моё внимание сосредотачивается на Ронане. До этого момента он стоял у двери подвальной камеры под домом на ранчо, словно грёбаная статуя. Заметив, что моя рука освободилась, ублюдок направляется ко мне.
— Адисиус, он освободился от одной цепи! — кричит он через плечо и бросается ко мне. Теперь, когда к стене прикована только одна рука, пространства для манёвра больше, и я уворачиваюсь.
Если Адисиус и отвечает, я не слышу. Комнату заполняют крики Авроры, и я на секунду смотрю в её сторону.
Мой бывший лидер прижал её к стене лицом вперёд, руки выглядят так, будто ещё немного и сломаются. Сам он вплотную прижимается к ней сзади.
Если он успеет войти в неё, я не просто убью его — сделаю это медленно и самыми мучительными способами, какие только смогу придумать.
Да к чёрту, я уже решил. Сдеру с него кожу живьём и выпью до последней капли крови, вырву клыки, потом разделаю, как свинью на вертеле, и лишь в самом конце оторву ему голову.
Но сначала нужно разобраться с Ронаном. Он снова бросается на меня. Я успеваю пригнуться и выбрасываю ногу в боковом ударе. Попадаю ему под колени и сбиваю на пол. У меня есть несколько драгоценных секунд, чтобы избавиться от второй цепи. Вторую руку ломать нельзя. Левая теперь бесполезна, а мне нужна хотя бы одна целая, чтобы драться.
Вместо этого я хватаю здоровой рукой цепь у самого наручника и упираюсь обеими ногами в стену. Наваливаюсь всем весом на крепление, отталкиваясь от бетона. Металл стонет, но не поддаётся.
Ронан уже пришёл в себя и снова стоит. Он бьёт меня в бок, заставляя рухнуть на пол. Мы мечемся туда-сюда в пределах короткой цепи, как на поводке, пока он ещё несколько раз пытается меня схватить. Я вожу его за собой ещё несколько секунд, а потом использую шанс. Позволяю ему прижать меня к стене, когда он бросается к моей груди. Пальцы вцепляются в рубашку, он толкает меня назад.
Но дрался я всегда лучше. Ему стоило целиться в горло. Или в здоровую руку. Я завожу правую ладонь ему за затылок и резко наклоняю голову. Его нос встречается с моей макушкой, и я слышу приятный хруст кости. Ронан камнем падает к моим ногам. Я несколько раз подряд с силой наступаю ботинком ему на лицо. Кровь брызжет во все стороны, кости ломаются под подошвой. Этого недостаточно, чтобы убить его, но лицо я раздробил так, что восстанавливаться ему придётся несколько часов.
Снова сосредотачиваюсь на освобождении, натягиваю цепь и вонзаю клыки в металл. Губы обжигает, дёсны протестуют, когда я стискиваю челюсти изо всех сил. Кажется, ещё немного — и клыки расколются. Крики Рэд продолжают звучать самым ужасным сопровождением этой пытки. Я кусаю сильнее.
Металл наконец начинает поддаваться под зубами, и один из клыков действительно трескается, кончик отламывается начисто. Рот мгновенно наполняется кровью, и мне приходится