Лекарка для Викинга - Маргарита Фуаро

— Я не помню.

Это было почти правдой.

— Кто бил?

— Не помню.

— Кто дал тебе руны?

Мешочек под шкурой будто стал тяжелее.

Я промолчала.

Эйрик заметил паузу.

Конечно заметил.

Он наклонился, поднял край шкуры и достал мешочек.

Сердце ухнуло.

Он развязал его, высыпал на ладонь травы, костяную иглу, камешек с руной, красную нить.

При виде нити его лицо едва заметно изменилось.

Так мало, что другой бы не заметил.

Я заметила.

— Что это? — спросила я.

Он сжал пальцы.

— Это я должен спросить у тебя.

— Я нашла его здесь.

— Это принадлежало Лив.

— Значит, спрашивайте Лив.

— Я спрашиваю.

Мы смотрели друг на друга.

Он видел перед собой её лицо. Её руки. Её следы. Её имя.

А я была внутри, как незваный гость в чужом доме, где все комнаты заперты, но за каждой слышны шаги.

— Я не она, — сказала я тише. — Хотите верьте, хотите нет. Я не знаю ваших колодцев, ваших богов, ваших врагов. Я не знаю, почему оказалась в этом теле. Я не знаю, жива ли там, откуда пришла. Но я знаю одно: ваш сын был бы мёртв, если бы я хотела ему смерти.

Эйрик долго молчал.

Потом убрал мешочек себе за пояс.

— Пока он жив, живёшь и ты.

— А потом?

— Потом узнаем, кто ты.

Он открыл дверь.

Свет ударил в глаза. За порогом стояли воины.

Уходя, Эйрик остановился и, не оборачиваясь, сказал:

— Если вспомнишь, кто дал тебе красную нить, позовёшь стражу.

— Почему?

Он всё-таки повернул голову.

— Потому что за эту нить уже умирали.

Дверь закрылась.

Засов встал на место.

Я медленно опустилась на лавку.

Красная нить.

Рагнхильд.

Лив.

Хальвдан.

Хравн.

“Не верь тому, кто говорит от имени богов”.

Я прижала ладони к лицу и впервые за всё утро подумала не о том, как выбраться.

А о том, что, возможно, если я выберусь слишком рано, умрёт не только мальчик.

После ухода Эйрика в пристройке стало ещё холоднее.

Не потому, что он унёс с собой тепло. Нет. Просто вместе с ним ушло то странное напряжение, на котором я держалась. Пока он стоял передо мной, пока задавал вопросы, пока смотрел так, будто хотел разрезать меня взглядом и вытащить правду прямо из костей, я могла злиться.

А злость грела.

Теперь остались только сырой воздух, мокрый пол и пустое место под шкурой, где лежал мешочек Лив.

Эйрик забрал его.

Травы, костяную иглу, камешек с руной, красную нить.

И вместе с ними — единственную вещь, которая могла объяснить, почему при касании к старой нитке я вдруг увидела снег, кровь и чужой страх.

Я потерла запястья. Верёвка уже не резала так сильно, но кожа горела. Под пальцами чувствовались свежие ссадины и старые рубцы. Эти руки много помнили. Больше, чем я.

— Лив Торстейндоттир, — прошептала я.

Имя прозвучало в темноте чужим и липким.

Я не хотела быть Лив.

Но все здесь видели только её.

Её лицо. Её вину. Её прошлое. Её красную нить.

Может, где-то настоящая Лив ещё была? Внутри? В этих вспышках? В чужих снах, которые лезли в мою голову? Или я заняла её место окончательно, как вор, который проснулся в чужом доме и уже держит в руках чужой ключ?

Я закрыла глаза.

Нет.

Так нельзя.

Если я начну думать об этом сейчас, сойду с ума. А сумасшедших в этом мире, кажется, тоже топят. Или жгут. Или отдают богам — смотря какое настроение у старика в костяных побрякушках.

За дверью послышался тихий шорох.

Я сразу выпрямилась.

— Аста?

Ответа не было.

Шорох повторился. Потом кто-то совсем осторожно толкнул дверь. Она не открылась — засов снаружи держал крепко.

Я поднялась с лавки, стараясь не шуметь.

— Кто там?

Тишина.

Потом тонкий голос, едва слышный:

— Это я.

Я нахмурилась.

— Кто — я?

Пауза.

— Хальвдан.

У меня сердце ухнуло вниз.

— Что?

Снаружи что-то скрипнуло. Маленькие пальцы, наверное, пытались сдвинуть засов. Не получилось. Потом мальчик тихо выругался — очень серьёзно, почти по-взрослому.

Я подошла к двери.

— Ты должен лежать.

— Я уже лежал.

— Это не ответ.

— Мне надо войти.

— Тебе надо обратно в постель.

— Я принёс хлеб.

И вот это почему-то почти добило.

Я посмотрела на грубые доски двери. На щель, из которой тянуло холодом. На слабую тень за ней.

— Хальвдан, — сказала я медленно, — кто тебя выпустил?

— Никто.

Прекрасно.

— То есть ты сбежал?

— Наследники не сбегают.

— А что они делают?

— Идут туда, куда должны.

Голос был слабый. С хрипотцой. Он пытался говорить твёрдо, но после нескольких слов сбивался на дыхание.

Я прижалась лбом к двери.

— Господи, ребёнок…

— Я не ребёнок.

— Ты температурящий ребёнок, который только что чуть не умер.

Снаружи стало тихо.

Слишком тихо.

Я прикусила язык.

Он пришёл ко мне с хлебом. После всего. После жара, удушья, страха. А я накинулась, как на пациента, который отказался от госпитализации.

— Прости, — сказала я мягче. — Я не ругаюсь. Я… тревожусь.

— Почему?

Странный вопрос.

— Потому что ты болен.

— Я жив.

Вот тут он был весь сыном Эйрика.

Та же невозможная упрямость. Только в маленьком, бледном, едва стоящем на ногах варианте.

За дверью зашуршало. Засов вдруг сдвинулся.

Я отступила.

Дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы в щель протиснулся худой мальчик в длинной рубахе и накинутом на плечи меху. Лицо у него было бледное, щёки всё ещё горели пятнами. Волосы спутаны. На шее висел маленький молоточек — амулет. В одной руке он держал кусок тёмного хлеба, завёрнутый в ткань. В другой — маленький деревянный нож.

Я уставилась на засов.

— Как ты это сделал?

Хальвдан чуть поднял подбородок.

— Я знаю двери в своём доме.

— Конечно. Ещё бы ты знал, что после лихорадки нельзя бегать по холоду.

Он сделал шаг, покачнулся и тут же схватился за стену.

Я бросилась к нему.

Верёвка на запястье не дала подойти нормально. Я выругалась сквозь зубы, перехватила его свободной рукой и усадила на лавку.

— Сидеть.

Он хотел возразить, но закашлялся.

Сухо. Глухо. Слишком глубоко для шестилетнего ребёнка.

Я присела перед ним