Тебе никто не поверит - Майарана Мистеру

Я стояла у лотка, сжимая в кулаке нечищеные орехи, и торговец что-то говорил мне про урожай и про цену, а я слышала только это. Ваше имя сказала. Больше ничего.

Соберись, Лиссандра. Разревёшься дома.

Орехи я купила. Все, что были.

* * *

Каменоломню я сначала учуяла. В окно коляски потянуло сухой известковой пылью и дымом кузни, потом пришёл мерный перестук кайл, а потом дорога вынырнула из-за холма, и внизу открылась серая чаша, изрезанная уступами, с лесами по стенам и белой пылью в воздухе.

У конторы нас встретил Сайс. За неполные два дня он успел обзавестись серой от пыли курткой, нарукавниками и толстой описью под мышкой, и всё это сидело на нём так, словно он родился при каменоломне. Кланяться он мне не стал. Наклонил голову, коротко и с достоинством, как свободный человек, и я поймала себя на том, что улыбаюсь.

— Госпожа. Гарт в конторе. — Он глянул за моё плечо, туда, где из коляски выбиралась Деб, и вежливо наклонил голову ещё раз. — Доброго дня.

Деб застыла с корзинкой в обнимку и забыла дышать.

— Деб, — напомнила я вполголоса.

Деб порозовела и очень заинтересовалась застёжкой корзинки.

В конторе пахло жаровней, чернилами и всё той же пылью, которая здесь была вместо воздуха. Гарт сидел над разложенными листами, водил по строчкам заскорузлым пальцем и на моё появление поднял глаза без всякого удивления, словно я заходила сюда каждое утро.

— Госпожа.

— Гарт. У меня к вам разговор. Длинный.

— Длинные разговоры лучше сидя. — Он сгрёб листы в сторону и кивнул на табурет у жаровни. — Ну.

Я села, стянула перчатки и начала по порядку.

Про Тома я рассказала столько, сколько ему требовалось знать, и ни словом больше. Человек из нижнего города, оборотистый, надёжный, с долгами расплатился и ищет тихое дело подальше от столичных глаз. При нём дети, четверо. Сироты, которых он не бросил, когда бросить было проще и дешевле.

— Дети, стало быть. — Гарт пожевал губами. — Сколько лет?

— Старшему одиннадцать. Младшей пять.

— В забой не пущу, — сказал он сразу, и голос у него стал тяжёлый. — Хоть режьте. Насмотрелся я в своё время на детей в забое.

— И не нужно. — Я даже руку подняла. — Старший может быть на подхвате наверху. Посыльным, при конюшне, при кузне. Младшие пусть помогают по дому. При общежитии ведь найдётся работа? Воду носить, за курами ходить.

— Работа-то найдётся... — Он поскрёб подбородок. — Дом для семейных у нас пустует наполовину. Комнату дадим, чего ж. Харч из общего котла.

— Жалование Тому я определю сама. А теперь главное. — Я помолчала, подбирая слова. — Слёзы. Гарт, добыча растёт, а платить людям за молчание одними обещаниями я не могу и не хочу. Том станет сбывать малую часть камней. Только малую, и только мастерам-артефакторам, поштучно, без огласки. Деньги пойдут сюда, на жалование и на припасы. Люди должны видеть, что тайна кормит, тогда её берегут.

Гарт долго молчал. Стянул рукавицу, почесал седой затылок, посмотрел в окно, где над уступами висела белая пыль.

— Рисково, — сказал он наконец. — Один камень уйдёт не в те руки, и по камню нас найдут.

— По камню найдут артефактора. Артефактор в жизни не признается, где взял, потому что за недоносительство о слезе с него первого шкуру снимут. — Я выдержала его взгляд. — Я всё посчитала, Гарт. Молчание, за которое не платят, нарушается быстрее.

— Это да. — Он вздохнул, натянул рукавицу и хлопнул ладонями по коленям. — Добро. Будь по-вашему. Тома вашего погляжу сам, и если что не так, я его с детьми и со всей его оборотистостью...

— Поглядите, — согласилась я.

— И вот ещё. — Он вдруг крякнул, словно вспомнил. — Есть у нас в третьей бригаде один, из грамотных. В предместье школу держал, пока школу не закрыли, а его сюда нужда не привела бы, так привела. Читает вечерами вслух, кто послушать сядет. Могу его к мелюзге приставить, часа по два в день. Пусть буквы учат, чем под ногами путаться.

Я посмотрела на него. На тяжёлое, серое от пыли лицо, на рукавицы, на строчки описи, выведенные корявым честным почерком.

— Гарт. Вы лучший управляющий из всех, кого я знаю.

— Я десятник, — буркнул он и уткнулся в свои листы, но уши у него, честное слово, порозовели совсем как у Деб. — Управляющий у нас мэтр Ольмер. Пока что.

Из конторы Гарт повёл меня к дому для семейных. Длинный приземистый сруб стоял на отшибе, за кузней, и пах нежилым холодом и мышами, но печь была цела, крыша не текла, а Гарт, пиная лавки, бурчал, что к велит протопить и что бабы из поварни приберут, не баре.

Там нас и нашёл посыльный мальчишка. От дороги идёт телега, чужая, спрашивают старшего десятника.

Том правил сам. Я узнала его ещё с холма, по развороту плеч и по тому, как неторопливо, по-хозяйски он оглядывал чашу каменоломни, леса, дымящую кузню. В телеге, среди узлов и корзин, сидели дети. Крис соскочил первым, за ним веснушчатый, и оба тут же встали у колеса, настороженные, готовые хоть бежать, хоть драться.

А потом меня увидела Ори.

Она сидела на самом верху, на узлах, замотанная в платок до бровей, маленькая и серьёзная. Мгновение она смотрела на меня, не веря. А потом весь двор услышал.

— Лис! — Голосок был тонкий, звонкий, отчаянный, и он летел над всей каменоломней. — Лис! Лис здесь!

Она скатилась с узлов, чуть не сверзилась с телеги, увернулась от рук веснушчатого и побежала через двор, путаясь в платке, голося моё имя на каждом шагу. Добежала. Вцепилась в юбку, уткнулась, и мне ничего не оставалось, кроме как подхватить её на руки. Она была лёгкая, как тряпичная кукла, и горячая, и держалась за мою шею так, словно её отрывали.

Рабочие у ворота обернулись на голос. Кто-то заулыбался в бороду. Гарт крякнул и ничего не сказал.

— Она же... — Крис стоял у телеги и смотрел на сестру во все глаза. — Она при чужих ни звука. Никогда.

— Значит, тут не чужие, — сказала я в тёплый платок.

Том спешился, стянул шапку и молча, обстоятельно поклонился Гарту. Гарт так же молча