Измена. Лишняя жена дракона - Лиссбет Котцова

Чёрный знак с красной искрой.

Рядом — сухая, аккуратная подпись.

«Гиорги Арагвели».

Леван произнёс имя так, будто оно было костью, застрявшей в горле.

— Он воспитывал меня после смерти родителей.

— Учил тебя долгу? — спросил Тариэл.

Леван не ответил.

Но лицо его стало каменным.

— Учил меня, что род выше личной боли.

Я горько усмехнулась.

— Удобная фраза для тех, кто собирается причинять личную боль другим.

Леван посмотрел на меня.

— Да.

Одно слово.

Без защиты.

Без спора.

И от этого стало ясно: он уже не тот мужчина, который стоял в зале Совета рядом с беременной Кетеван.

Но и прежняя Тамара не вернётся, чтобы увидеть это.

Цена позднего прозрения всегда страшнее, чем кажется.

Саломе подошла ко мне.

— Мать гнезда.

Я вздрогнула от этого обращения.

— Не называйте меня так.

— Привыкай, — тихо сказал Тариэл.

Я бросила на него взгляд.

Он почти улыбнулся.

Почти.

И в этом почти было больше тепла, чем в красивых обещаниях.

Саломе продолжила:

— Статус Матери гнезда старше Совета. Старше княжеских браков. Старше законов о чистоте крови. Такая женщина может объединять детей разных родов, возвращать им силу, которую у них забрали, и свидетельствовать перед источниками.

— Перед источниками? — переспросила я.

— Не перед Советом. Перед землёй. Перед домами. Перед родовой памятью. Если ты предъявишь правду только людям, они будут спорить. Если предъявишь её источникам, роды почувствуют ложь в собственной крови.

Леван резко поднял голову.

— Это может разрушить Совет.

— Да, — сказала Саломе.

Тариэл посмотрел на меня.

— Теперь понимаешь, почему они будут убивать тебя не за документы?

Я коснулась новой метки.

Она уже оформилась: рядом с крылом появилась тонкая детская ладонь, но теперь вокруг неё было не одно кольцо, а несколько — как гнездо из линий. Каждая линия отзывалась новым именем.

Темур.

Мариам.

Лука.

И десятки других.

Те, кто были живы.

Те, кто умерли.

Те, кого ещё можно было найти.

Я вдруг поняла страшное: если я соглашусь быть Матерью гнезда, моя жизнь больше никогда не будет моей одной.

В прошлой жизни я боялась, что меня никто не выберет.

Теперь меня выбирали мёртвые дети.

Живые дети.

Дома.

Источники.

И это было не счастье.

Это была ответственность, от которой хотелось упасть на колени и сказать: найдите кого-то сильнее.

Но сильнее рядом не было.

Только я.

Тамара.

Арина.

Обе.

— Я не понесу это Совету как просьбу, — сказала я.

Голос сначала дрогнул, но потом окреп.

Леван посмотрел на меня.

— Что ты хочешь сделать?

— Вернуться в столицу.

— Это я и предлагал.

— Нет, Леван. Вы хотели предъявить доказательства, чтобы Совет решил, что с ними делать. Я еду не просить справедливости.

Тариэл чуть склонил голову.

— А что?

Я посмотрела на документы, на браслеты, на одеяло Луки.

— Предъявить правду так, чтобы они не смогли закрыть глаза.

Леван медленно произнёс:

— Для этого нужно попасть в зал признания наследника.

— Кетеван родит там?

— Если роды начались, её приведут туда. Совет заставит меня признать ребёнка немедленно.

— Тогда мы войдём до признания.

Тариэл усмехнулся.

— С детьми? Духами? Документами? Очень тихий визит.

— Я не собираюсь быть тихой.

Он посмотрел на меня — и в его глазах впервые за долгое время не было страха за меня, замаскированного злостью.

Там было что-то опаснее.

Вера.

— Хорошо, — сказал он. — Тогда я буду рядом, когда ты решишь сделать глупость исторического масштаба.

Леван поднял взгляд.

— И я.

Тариэл резко посмотрел на него.

— Ты будешь перед ней, если Совет ударит.

Леван ответил спокойно:

— Буду.

— Не ради искупления.

— Ради правды.

Тариэл хотел сказать что-то язвительное, но промолчал.

Я смотрела на них обоих и вдруг поняла: впервые они не спорили о том, кто имеет право на меня.

Они говорили о том, кто примет удар.

Это было уже не победой.

Но началом.

Саломе подняла руки.

Вся лаборатория вспыхнула водяным светом. Документы сложились в водонепроницаемый кожаный тубус, пластины — в чёрный футляр, браслеты — в маленький ларец с символом ладони.

— Заберите имена, — сказала она.

— А вы? — спросила я.

Она улыбнулась.

— Я давно жду, когда смогу остаться мёртвой.

У меня сжалось горло.

— Спасибо.

— Не мне. Тем, кто не перестал звать.

Вода начала подниматься.

Сначала по полу. Потом выше.

Монастырь отпускал нас.

Или выталкивал.

Мы пошли назад быстро. Леван нёс документы. Тариэл — ларец с браслетами Наны и других детей. Я — одеяло Луки и новую метку, которая горела всё сильнее.

На выходе из башни озеро взревело.

Вода поднялась стеной, но не обрушилась. Она расступалась перед нами, открывая подводный мост. С обеих сторон в глубине мелькали тени — маленькие, большие, с крыльями и без. Я не знала, были ли это души детей или память воды.

Они смотрели.

Ждали.

Когда мы вышли на берег, небо над Чёрным озером вдруг раскололось серебряной линией.

Далеко.

Со стороны столицы.

Леван побледнел.

— Источник Арагвели.

— Что это значит? — спросила я.

Он посмотрел на горизонт.

В этот момент к нам из леса вылетел всадник. Лошадь была в пене, сам он едва держался в седле. На плаще — герб Арагвели.

— Князь! — крикнул он, спрыгивая на землю.

Леван шагнул к нему.

— Говори.

Посыльный упал на одно колено.

— Столица требует вас немедленно. Леди Кетеван…

Он запнулся.

Я уже знала.

По тому, как новая метка на руке отозвалась резкой болью.

По тому, как где-то далеко снова закричал Лука.

По тому, как Чёрное озеро за нашей спиной пошло кругами.

— Что Кетеван? — спросил Леван.

Посыльный поднял бледное лицо.

— У неё начались роды, милорд. Но лекари говорят… ребёнок не плачет. А над дворцом треснуло небо.

Глава 23 Наследник Кетеван

Столица встретила нас треснувшим небом.

Сначала я решила, что это молния.

Тонкая серебряная линия прорезала облака над дворцом Арагвели, дрожала, расходилась мелкими ветвями, как разбитое стекло. Но грома не было. Был только низкий гул — такой, от которого лошади пятились, люди на улицах падали на колени, а драконьи статуи на крышах поворачивали каменные головы к небу.

Источник Арагвели гудел.

Не пел, как Шавцихе, не шептал, как Утонувший монастырь.

Он