Завтра наступит дважды - Лера Лебедь
— Я не знаю, как буду жить, если мамы не станет.
Он смотрел в стол. На свои руки. На стакан.
— Ты уедешь. А я останусь один.
Полина подняла на него глаза. Этот человек — её отец. Всегда спокойный, немного отстранённый. И вот он сидит перед ней и говорит, что боится. Не чего-то абстрактного. Одиночества.
— Наверное, это единственное, чего я боюсь, — сказал он тихо.
Полина молчала. Внутри что-то сжалось. Больно. Неожиданно. Она никогда не думала, что он может переживать. Что под этой невозмутимостью что-то есть.
Она протянула руку. Взяла его ладонь. Шершавую. Тёплую.
— Я буду звонить, — сказала она. — Каждый день. И приезжать. Часто. Обещаю.
Отец кивнул. Не поднимая глаз. Только сжал её пальцы в ответ. Крепко.
Полина очнулась. Не в пустоте. Не в темноте. Здесь, в комнате. В своей комнате. С открытыми глазами. С ощущением, что чужие пальцы только что выскользнули из её ладони. Отцовские пальцы. Шершавые. Тёплые. Она ещё чувствовала их. Но его уже не было рядом.
Будильник разрывался. Мелодия из детства била по ушам, как молоток по наковальне. Полина лежала и слушала. Смотрела в потолок. Утро. Свет в окне серый, ранний. Прыщ на лбу зудел. Она провела рукой по щеке. Влажно. Слезинка. Одна. Может, две.
Завтра наступит дважды. И послезавтра. И так далее. Но это будет потом. Сейчас она думала о другом. Об отце. Он остался один. С ним случилось то, чего он так боялся. Он тонул в одиночестве. Медленно. Год за годом. И тётя Эля его спасла. Полина вдруг поняла это не умом, а чем-то другим. Тем, что сжалось в груди. Она злилась на тётю Элю. Столько лет. За то, что та заняла место мамы. За то, что касалась маминых вещей. За то, что была рядом. А теперь… теперь она думала о том, что тётя Эля, наверное, просто вовремя протянула руку. И отец за неё ухватился. Иначе бы утонул. Совсем. А Полина не сдержала данного обещания — редко звонила, не хотела приезжать.
Полина села. Надела тапочки. Завязала волосы резинкой. В пижаме, с припухшим лицом, она спустилась вниз.
На кухне пахло тестом и молоком. Мама стояла у стола и замешивала блинчики. Руки в муке, на щеке белая полоса. Она что-то напевала себе под нос. Тихо. Незнакомый мотив.
Папа сидел в гостиной. Щёлкал каналами. На экране мелькали лица, машины, пейзажи. Он не смотрел. Просто переключал. Туда-сюда. Туда-сюда.
Полина замерла в дверном проёме. Не решалась войти. Слова застряли где-то в горле. Мама обернулась первой. Улыбнулась. Вытерла руки о фартук.
— Ты чего встала так рано? Что-то случилось?
Полина шагнула к ней. Подошла. Обняла. Крепко, как умела только в детстве. Уткнулась лицом в мамино плечо. Вдохнула запах муки и ванилина.
— Спасибо, — сказала она. Тихо. В ткань фартука. — За платье. Оно такое красивое.
Мама замерла. Потом отстранилась. Посмотрела на неё внимательно. Как будто искала подвох.
— Ты померила? Подошло? Может, что-то поправить? Я могу ещё успеть. Скажи, если где жмёт или…
— Мам. Лучшее платье в моей жизни.
Мама замолчала. Потом улыбнулась. Широко. Открыто. Как девчонка. Даже застеснялась. Отвернулась к столу, будто вспомнила о тесте.
Полина посмотрела на отца. Он сидел с пультом в руке и смотрел на них. Удивлённый. Как будто не ожидал такого утра. Полина подошла. Обняла его за плечи. Наклонилась к уху.
— Я тебя не оставлю, — прошептала она. — Никогда. Слышишь?
Папа похлопал её по руке. Крепко. Молча. Он не стал ничего отвечать. Только кивнул. И Полина увидела, как в его глазах блеснули слёзы. Те самые, которых она никогда не видела. За все свои двадцать девять лет. Впервые.
Глава 23
Полина решила взять паузу. Просто остановиться. Не бежать. Не искать. Не пытаться разорвать петлю очередным отчаянным рывком. Она осталась дома.
Объяснить маме, что она пропустит выпускной, оказалось труднее, чем она думала. Мама не понимала. Не принимала. Стояла у плиты с половником в руке и смотрела на дочь так, будто та сказала, что улетает на Луну. Пришлось соврать. Сказаться больной. Голова, мол, кружится. Тошнит. Слабость. Мама тут же всполошилась, заохала, потрогала лоб. Лоб был холодный. Но мама всё равно уложила её на диван в гостиной, укрыла пледом, подоткнула со всех сторон, как маленькую.
Полина устроилась на диване. Папа сидел рядом. Смотрел телевизор. Футбол. Какой-то матч, который Полина не собиралась смотреть. Она привалилась к его плечу. Тёплому, надёжному. Укрылась пледом до подбородка. Пахло стиральным порошком и чем-то ещё, домашним. Папа пах табаком и старым одеколоном, но это было приятно. Знакомо.
— Мешает? — спросил он, кивнув на телевизор. — Может, я в спальню пойду? Посмотрю там.
— Нет, — сказала Полина. — Останься. Я соскучилась.
Папа ничего не ответил. Просто погладил её по голове. Медленно. Как делал, когда она была совсем маленькой. Когда у неё болел живот или она ссорилась с подружками. Когда весь мир казался враждебным, а папина ладонь — единственным спасением.
Полина закрыла глаза. Расслабилась. Усталость навалилась тяжёлым одеялом. Она устала. Так, как не уставала никогда. Это был очередной день. Очередная попытка. Кажется, шестая. Она сбилась со счёта. В голове путались мысли, как нитки в корзине для шитья. Она не знала, куда двигаться дальше. И решила просто передохнуть. Набраться сил. Рядом с родителями. Здесь, в этом доме. В этом дне, который она возненавидела. Но который, оказывается, хранил вот такие минуты. Тихие. Тёплые. Настоящие.
В гостиную вошла мама. С подносом. На нём — горячий чай с мёдом, банка варенья, бульон в чашке. Пар поднимался над чашками, растворялся в воздухе. Мама поставила поднос на столик у дивана. Присела на край. Пощупала Полине лоб.
— Горячий вроде, — сказала она. — Градусник поставь.
Полина нехотя засунула градусник подмышку. Мама поправила плед.
— Таблетки выпьешь. И жаропонижающее. Потом папа тебя отвезёт. Я Елене Александровне позвонила. Сказала, что ты задержишься.
Полина села. Медленно. Плед сполз на колени.
— Мам. Я не пойду.
Мама замерла.
— Как не пойдёшь? Совсем не пойдёшь? Как же так? Ты же готовилась?
— Совсем. Аттестат потом заберу. Не переживай.
Мама всплеснула руками.
— Как это не пойдёшь⁈ Поля! Это же выпускной! Твой праздник! Как ты можешь пропустить? Это же так важно!
— Мам.
Полина взяла её за руку. Посмотрела в глаза.
— Не нервничай. Пожалуйста. Выпускной — это не важно. Правда.
Мама смотрела на неё. Долго. Потом вздохнула. Встала. Молча ушла на кухню. Полина слышала, как она гремит кастрюлями. Слишком громко. Слишком резко.
Зазвонил телефон. Эдик. Полина сбросила. Он позвонил снова. Она