Тебе никто не поверит - Майарана Мистеру

Том. Его люди выйдут на Тома.

Уличный гений, который управился за двое суток, оставил за собой след длиной ровно в одного приметного мальчишку. И по этому следу с двух сторон уже шли герцогские головорезы и инквизиторы.

Я села на край кровати и заставила себя дышать ровно. Считать. Вдох на четыре счёта, выдох на шесть, как учила меня в детстве старая нянька, когда мне снились кошмары. Кошмары тогда были простые. В них никого не вешали.

Найти Тома раньше герцогских людей. Предупредить. Спрятать мальчишку, которого видели у лавки посредника, а лучше вывезти из города вовсе. Денег на это хватит, времени почти нет. Утром Кардина будет улыбаться мне за завтраком, и мне придётся улыбаться в ответ, зная всё то, что я услышала за портьерой.

Я нервно куснула ноготь на большом пальце, чего уже очень давно не делала.

Держись, Том. Просто доживи до утра.

Ночь за окном перевалила за середину. Мне нужно было успеть первой.

Дышать по счёту можно было хоть до самого утра. Времени это не прибавляло. Я поднялась с кровати, вытащила из глубины гардероба самое тёмное платье из всех, что у меня были, и начала одеваться, не зажигая свечей.

Пальцы всё ещё дрожали. Пусть. Дрожащие пальцы способны затянуть шнуровку не хуже спокойных.

Тёплый плащ, дорожные перчатки, крепкие ботинки, в которых я гуляла по ярмарке. Волосы я стянула в тугой узел и спрятала под капюшон. Из зеркала в лунном свете на меня глянула худая тень с бледным пятном вместо лица. Прекрасно. Чем меньше во мне сегодня останется от леди, тем лучше.

Чёрная лестница едва не сдала меня внезапным скрипом третьей ступени. Я замерла на секунду, прислушиваясь к тишине дома. Вроде, тихо.

Задний двор встретил меня стылой предутренней тишиной. Никого. Пахло прелой листвой и сырой землёй, над крышей конюшни висела щербатая луна. Я перебежала двор, держась тени ограды, и уже взялась за тяжёлую щеколду конюшни, когда позади тихо стукнула дверь.

— Госпожа!..

Через двор, спотыкаясь и придерживая на груди платок, ко мне бежала Деб. Босая, в одной ночной сорочке, с распущенной на ночь косой. Окошко людской смотрело прямо на задний двор. Видно, она так и не уснула после моего полуночного возвращения и заметила меня в окно.

— Госпожа, миленькая, куда же вы, — зашептала она с отчаянием, поравнявшись со мной. — Ночь на дворе. По городу такое творится, люди говорят, чудовище ходит, стража всех хватает. Не пущу.

— Деб.

— Не пущу! — Она загородила собой ворота конюшни, маленькая, встрёпанная, насмерть перепуганная, и голос её сорвался с шёпота. — Хоть казните. Хоть завтра же гоните прочь… Куда вы в такую ночь одна, госпожа?

— Тише. — Я взяла её за плечи. Худые, острые, ходящие ходуном под моими ладонями. — Деб, послушай меня. Одному человеку этой ночью грозит смерть. Если я не успею до рассвета, его убьют… а следом и меня. Я не могу тебе объяснить больше, и я знаю, как это звучит. Но мне нужно ехать, и мне нужно, чтобы ты вернулась в дом и заперла за мной калитку.

— Тогда я с вами...

— Нет. — Я сжала её плечи крепче. — Ты нужна мне здесь. Если утром меня хватятся, скажешь, что у меня с вечера разболелась голова и я велела не будить. Никого не пускай. Ни Агну, ни матушку. Особенно матушку. Сможешь?

Деб смотрела на меня снизу вверх огромными, блестящими в лунном свете глазами. Потом всхлипнула, сорвала с себя платок и торопливо повязала его мне на шею, поверх ворота плаща.

— Он тёплый, — пробормотала она, давясь слезами. — И простой. В таком за благородную не признают.

Я молча поцеловала её в лоб и толкнула щеколду. И как раньше я не замечала эту девушку?

В конюшне пахло сеном и лошадиным потом. Из дальнего денника доносился раскатистый храп конюха, вперемешку с лошадиным. Отцовская верховая кобыла, гнедая Литара, повернула ко мне голову и тихо фыркнула в темноте. Я прижала палец к губам, будто она могла понять этот жест, но она, кажется, поняла. Седлать было некогда, да и грохот сбруи перебудил бы весь двор. Я накинула уздечку, вывела Литару в поводу через дальнюю калитку для прислуги и только за оградой, с каменной тумбы, забралась ей на спину. Юбка задралась самым непристойным образом. Свидетелей этого падения нравов, по счастью, не нашлось.

В прошлой жизни гувернантки считали мою страсть к верховой езде неподобающей для юной леди. Сегодня эта неподобающая страсть должна была спасти человеку жизнь.

— Ну, милая, — шепнула я в тёплое подрагивающее ухо. — Не подведи.

И мы полетели.

Ночной город нёсся мне навстречу холодным ветром, редкими пятнами фонарей и гулким эхом копыт от спящих фасадов. Подкованные копыта грохотали по брусчатке оглушительно, на весь квартал, и с этим я ничего не могла поделать. Оставалось только гнать.

Я держала в голове всё, что услышала за портьерой. Посты на площадях встанут к утру, значит, площади ещё пусты, но соваться туда всё равно нельзя. Мосты перекрыты, но мне и не нужно за реку. Дознаватели ходят по домам в нижнем городе, значит, в нижнем городе придётся смотреть в оба.

Я гнала в объезд площадей, петляя переулками. Дважды впереди мелькали фонари патрулей, и я сворачивала раньше, чем нас успевали разглядеть. Один раз вслед что-то заорали. Я не обернулась. Литара шла ровно, послушная каждому движению, и её горячие бока дышали подо мной, как кузнечные мехи. Умница. Отец выбирал лошадей куда удачнее, чем жён.

Прости, мама. Не в обиду, но с этим фактом не поспоришь.

Где-то на середине пути я поймала себя на том, что совершенно не думаю о последствиях. Юная леди из благородного дома, ночью, верхом без седла, на неоседланной краденой лошади, в квартале, куда и днём не заезжают приличные экипажи. Одного этого хватило бы, чтобы погубить репутацию до конца дней. Смешно. Репутация. В прошлой жизни я умерла с безупречной репутацией, и на помосте она не подала мне даже руки.

Нижний город встретил меня знакомой вонью. Гнилая капуста, мокрый камень, холодный дым из низких труб. Улицы сузились, потом сузились ещё раз, и у знакомого кривого переулка я соскользнула с лошадиной спины. Дальше верхом было не пройти. Я завела Литару в чёрную подворотню, накинула повод на крюк для вывесок и погладила её