Лекарка для Викинга - Маргарита Фуаро

— Пока ты мешок с гноем.

В доме кто-то не выдержал и хрюкнул от смеха.

Сигурд покраснел до ушей.

Я посмотрела на Бьёрна.

— Вы всегда так утешаете?

— Утешать будет мать. Я привёл живым — моя часть сделана.

— Ещё не сделана. Держать будете вы.

Он прищурился.

— Командуешь?

— Прошу очень вежливо.

— Нет.

— Тогда он дёрнется, я сделаю хуже, а вы будете объяснять ярлу, почему его воин остался без руки из-за вашей гордости.

Бьёрн смотрел на меня пару секунд.

Потом хмыкнул.

— Злая.

— Уставшая.

— Похоже.

Он встал за спиной Сигурда и положил огромную ладонь ему на плечо.

— Сиди.

Гудрун уже распоряжалась у очага. Вода грелась. Ткань принесли. Тора подошла ближе, хмурая, с мешочком трав на поясе.

— Рану надо вытягивать, — сказала она.

— После того как откроем и промоем.

— Ты хочешь снова пустить кровь.

— Я хочу выпустить гной.

Сигурд застонал.

— Она сказала “выпустить”?

— Мёртвый мужчина терпит лучше всех, — сказала я. — Выбирай, кем хочешь быть.

Бьёрн вдруг рассмеялся.

Громко. Низко. Так, что даже Сколль поднял голову.

— Хорошая ведьма.

— Лекарка, — поправила я.

— Пока хорошая ведьма.

Я закатала рукава. Посмотрела на свои чужие руки. На пальцы с царапинами, ожогами, следами трав и воды. Эти руки всё ещё не были моими, но работали так, будто знали: сейчас важнее не философия, а рана.

Нож прокалили. Ткань приготовили. Воду остудили до терпимой. Я вымыла руки, как могла. Дом снова наблюдал за этим почти с суеверным ужасом.

Сигурд смотрел на нож так, будто я держала не инструмент, а его будущую смерть.

— Смотри на Бьёрна, — сказала я.

— Зачем?

— Его лицо страшнее ножа. Отвлечёшься.

Бьёрн фыркнул.

Сигурд не хотел смеяться, но угол рта дрогнул. И в этот момент я быстро сняла корку и открыла рану.

Он закричал.

Бьёрн удержал.

— Держи крепче! — сказала я.

— Держу!

— Не его гордость, его руку!

— Я тебя слышу!

Гной вышел сразу. Густой, жёлтый, с неприятным запахом. Женщина у очага тихо охнула. Кто-то отвернулся. Сигурд задышал часто, почти с паникой.

— Дыши, — сказала я. — Не задерживай.

— Больно!

— Знаю.

— Ты сказала, будет…

— Я не говорила, что будет легко. Я вообще не люблю обещать.

— Я тебя ненавижу!

— Отлично. Значит, живой.

Я промывала рану, снова и снова. Вода мутнела. Ткань пачкалась. Тора стояла рядом, сжав губы. Но не мешала. Только один раз подала мне сухой чистый кусок льна раньше, чем я попросила.

Я коротко взглянула на неё.

— Спасибо.

— Не болтай. Работай.

Даже это уже было сотрудничество.

Когда основная грязь вышла, я осторожно осмотрела края. Глубоко, но не до кости. Сухожилия, кажется, целы, раз пальцы шевелятся. Нужно оставить дренаж? В таких условиях — хотя бы не закрывать намертво. Мёд тонким слоем, чистая повязка, менять часто, смотреть жар. Антибиотиков нет. Нормальной антисептики нет. А значит — молиться всем, кто не занят, как я сказала Торе ночью.

— Мёд, — попросила я.

Гудрун принесла маленькую чашку.

— Мало.

— Тогда не тратьте на плохое пиво.

Она посмотрела на меня.

— Твой язык однажды отрежут.

— Надеюсь, после того, как мне выдадут нормальные инструменты.

— Какие ещё инструменты?

Я кивнула на нож.

— Тоньше. Чище. Щипцы. Иглы. То, чем можно работать, а не пытать.

Коль, кузнец, сидевший у дальней стены, поднял голову.

Он до этого молчал, но теперь его глаза стали внимательнее.

— Щипцы для ведьмы? — спросил кто-то из молодых мужчин.

— Для ваших гнойных рук, — сказала я. — Но если хотите, можете продолжать приносить мне мясницкие ножи и героизм.

Бьёрн снова усмехнулся.

Сигурд к тому времени уже не сопротивлялся. Лежал бледный, мокрый от пота, но сознание не потерял. Я перевязала руку не слишком туго, проверила пальцы.

— Шевели.

Он пошевелил.

— Ещё раз.

— Я не ребёнок.

— Все вы не дети, пока не надо пить воду, лежать и не трогать повязку.

Сигурд бросил на меня злой взгляд.

— Я могу держать меч.

— Сегодня ты можешь держать чашу с водой. Это твой подвиг.

Бьёрн хлопнул его по здоровому плечу.

— Слышал? Новый подвиг. Расскажем скальду.

Кетиль, сидевший у стены, не открывая глаз, сказал:

— Я уже слушаю.

Сигурд застонал:

— Только не песню.

— Поздно, — ответил Кетиль. — “О воине, что бился с тряпкой и проиграл”.

В доме засмеялись.

На этот раз смех был другим.

Не над ведьмой.

Над своим.

Сигурд покраснел, но не от страха. От злости и смущения. Значит, будет жить. Или хотя бы очень постарается, чтобы доказать, что не боится тряпки.

Я села назад на пятки. Только теперь поняла, что у меня дрожат руки.

Бьёрн заметил.

— Устала?

— Нет. Просто радуюсь.

— Чему?

— Что никто пока не умер от чистой воды.

Он коротко кивнул. Не улыбнулся уже.

— Ты сказала, может быть жар.

— Да. Нужно смотреть. Если станет горячим, если рука распухнет, если появятся красные полосы вверх по руке — сразу ко мне.

— Красные полосы?

— Плохой знак.

Бьёрн запомнил. Я увидела, как он запомнил.

Вот с такими людьми можно работать: не обязательно верить, главное — слушать.

Сигурд вдруг сказал тише:

— Орм говорил, нельзя к тебе идти.

Я подняла голову.

В доме как будто стало холоднее.

Бьёрн медленно повернулся к нему.

— Что?

Сигурд сглотнул. Видимо, понял, что сказал лишнее.

— Ничего.

— Говори, — сказал Бьёрн.

Сигурд посмотрел на меня, потом на Бьёрна.

— Орм сказал, если рука сгниёт, все увидят, что ведьма приносит беду. Сказал, пусть гниёт. Так будет лучше.

Молчание стало тяжёлым.

Я почувствовала, как внутри поднимается знакомый холод.

Орм.

Имя я уже слышала. Аста боялась его. В голосах за стеной я не узнала говоривших, но теперь вокруг Хальвдана, Лив, Асгейра, Хравна и Орма начинала складываться грязная, липкая сеть.

Бьёрн больше не смеялся.

— Когда он это сказал?

— Вчера. После песни.

— При ком?

Сигурд отвёл глаза.

— Были люди.

— Кто?

— Не помню.

Бьёрн наклонился ближе. Его голос стал ниже.

— Вспомнишь.

Сигурд побледнел.

Я неожиданно почувствовала к нему жалость. Он был глупым, упрямым, перепуганным мальчишкой в теле воина. И кто-то уже пытался использовать