Лекарка для Викинга - Маргарита Фуаро

Я не знала их. Не знала этого места. Не знала этого тела, этой Лив, этой ледяной бухты. А они смотрели так, будто я уже была виновата, просто ещё не умерла.

Эйрик встал.

— Довольно.

Одно слово — и рыжебородый поднял меня на ноги.

Колени подогнулись. Платье — грубое, шерстяное, мокрое у подола — прилипло к ногам. Волосы лезли в лицо. Длинные. Чужие. Светло-русые, с рыжим отливом.

Я уставилась на прядь у щеки.

У меня не такие волосы.

Не такие.

Сердце ударило куда-то в горло.

Рыжебородый толкнул меня к воде.

Первый шаг. Второй.

Камни были скользкие. Холод пробирался через тонкую обувь. Море шумело громче. Очень близко. Слишком близко.

— Нет, — сказала я.

Никто не остановился.

— Нет!

Я упёрлась пятками, но меня потащили дальше. Толпа разошлась, освобождая дорогу к чёрной воде. Кто-то шептал молитву. Женщина закрыла лицо ладонью. Ребёнок заплакал, и его быстро увели назад.

Странно. Даже сейчас мозг цеплялся за мелочи. Как горит смола на факелах. Как скрипит кожа на ремне у воина. Как у старика на плаще висит маленькая кость, похожая на птичий череп.

Я не хотела умирать.

Эта мысль была простой и постыдной.

Не благородной. Не красивой.

Я не хотела в ледяную воду. Не хотела захлебнуться. Не хотела, чтобы мои последние слова были чужим людям, которые всё равно не поверили.

Мама.

Я вспомнила её пропущенный звонок — и меня затрясло уже не от холода.

Рыжебородый шагнул в воду первым. Волна накатила на его сапоги. Он дёрнул меня за верёвку.

Я закричала.

И в этот же миг со стороны поселения донёсся другой крик.

Не женский. Не мой.

Мальчишеский, сорванный, отчаянный:

— Ярл!

Все обернулись.

Из тумана бежал подросток. Худой, в коротком плаще, без шапки. Он спотыкался на камнях, падал, снова поднимался. Лицо белое, губы посинели.

— Ярл Эйрик!

Эйрик резко повернулся к нему.

Мальчишка добежал до круга людей и рухнул на одно колено. Его трясло так, что слова срывались.

— Хальвдан… ему хуже. Он горит. Тора сказала… сказала, дыхание уходит.

Толпа будто выдохнула одним ртом.

Я не знала, кто такой Хальвдан. Но увидела, как изменилось лицо Эйрика.

Не сильно. У другого человека это была бы паника. У него — только тень, мгновенно прошедшая по глазам.

Но мне хватило.

Сын.

Больной ребёнок.

Жар. Дыхание уходит.

Что-то внутри меня щёлкнуло. Не смелость. Привычка.

Так бывало на вызовах: пока едешь, ты человек, уставший, злой, голодный. А потом открывается дверь, на полу лежит ребёнок, мать орёт, отец суетится, и ты больше не Варя Соколова с пустым термосом и больной спиной. Ты руки. Голос. Решение.

Я резко повернулась к Эйрику.

— Сколько ему лет?

Он посмотрел на меня так, будто забыл, что я ещё здесь.

— Что?

— Сколько лет ребёнку? Он в сознании? Кашель есть? Рвота? Судороги?

Старик в тёмном плаще шагнул между нами.

— Не слушай её. Она услышала страх и хочет вцепиться в него.

— Молчи, — сказала я.

И сама испугалась того, как это прозвучало.

Толпа замерла.

Старик медленно повернул ко мне лицо.

— Что ты сказала?

Я посмотрела не на него. На Эйрика.

Только на него.

— Если у ребёнка высокая температура и проблемы с дыханием, каждая минута важна. Вы можете топить меня, молиться, спорить, искать знаки на небе — что угодно. Но если он задыхается, ему плевать на ваших богов. Ему нужен воздух. Вода. Холодная ткань. И тот, кто понимает, что делает.

Рыжебородый сжал моё плечо так, что потемнело в глазах.

— Ведьма!

— Фельдшер, — выдохнула я. — Хотя вам это слово всё равно ничего не скажет.

Эйрик подошёл ближе.

Между нами было всего полшага. От него пахло мокрым мехом, дымом и железом. Он смотрел так, будто пытался решить, убить меня сейчас или использовать раньше.

— Если ты солжёшь…

— Ваш сын умрёт, пока вы заканчиваете фразу.

В его глазах что-то вспыхнуло.

Страшное.

Но я уже не могла остановиться.

Я подняла связанные руки, насколько позволяла верёвка.

— Развяжи меня. Или твой сын не доживёт до рассвета.

Эйрик не ответил сразу.

Он смотрел на меня так долго, что я успела пожалеть обо всём: о резкости, о словах, о том, что вообще открыла рот. Вокруг шумело море. Факелы трещали на ветру. Где-то за спинами людей всхлипывала женщина, но быстро замолчала, будто ей закрыли рот ладонью.

Потом Эйрик повернул голову к рыжебородому.

— Развяжи.

— Ярл…

— Одну руку.

Рыжебородый выругался себе под нос, но послушался. Верёвка ослабла не полностью. Мне освободили только правую руку, левую оставили привязанной к петле на запястье. Рыжебородый держал конец так, будто вёл собаку.

Я хотела сказать, что так не работают. Что мне нужны обе руки. Что с ребёнком, который задыхается, не торгуются.

Но умный человек иногда молчит, чтобы дожить до следующей минуты.

Я сжала и разжала пальцы. Кожа на запястье горела. Под ногтями была грязь. Чужие руки. Тонкие, обветренные, с синими следами верёвки.

Мои — не мои.

Меня качнуло.

Эйрик заметил.

— Пойдёшь сама?

— Если перестанете тащить, как мешок.

Рыжебородый дёрнул верёвку. Я едва удержалась на ногах.

Эйрик бросил на него короткий взгляд.

Тот сразу перестал.

Мы пошли вверх от бухты. Камни скользили под тонкой кожаной обувью. Ветер бил в лицо так, будто хотел вернуть меня обратно к воде. Люди расступались молча. Кто-то шептал мне вслед. Я ловила отдельные слова: ведьма, Лив, смерть, мальчик, боги.

Боги.

Я чуть не рассмеялась. Нервно, некрасиво.

Ещё вчера — или сколько прошло? — я ругалась с диспетчером из-за адреса, где подъезд не открывали. Слушала хрипы старика с отёком лёгких. Пила холодный кофе из бумажного стакана. Пропустила звонок мамы.

А теперь меня ведут через какое-то поселение викингов, чтобы я спасала ребёнка ярла, который пять минут назад собирался меня утопить.

Нормально, Варя.

Просто шикарная смена.

Поселение выросло из тумана внезапно: низкие дома, крыши, прижатые к земле, тёмные бревенчатые стены, дым над отверстиями в кровле. Между постройками пахло мокрой шерстью, навозом, рыбой и золой. Где-то лаяла собака. Где-то плакал ребёнок.

Большой дом стоял выше остальных.

Он был длинный, тяжёлый, будто не построенный, а вросший в землю. У входа горели факелы.