Медовый месяц без волшебства - Нина Тимолаева

Он усмехнулся.

— Звезда все равно остается точкой. Труба помогает нам увидеть то, чего без нее не различишь, и точно определить положение. Она не обязана делать каждую звезду большой.

— А эти полоски?

— Нити. Когда светлая точка проходит через них, мы отмечаем время. Потом сравниваем несколько отметок.

— Почему несколько? Одной мало?

— По одной отметке слишком легко ошибиться.

Генриетта отстранилась и уступила место. Она не стала изображать восторг перед невзрачной точкой. Это нравилось ему еще с того первого вечера, восемь месяцев назад. Тогда она спросила, почему на рисунке небесный круг подписан одним образом, а на приборе значения расположены иначе. Она показывала то на круг, то на рисунок и требовала объяснить, с какой стороны следует смотреть.

Сейчас она села на стул и устроила руки на коленях. Раймунд видел ее краем глаза. Ему хотелось продолжить объяснение, показать другую часть шкалы, а еще больше хотелось просто сесть рядом, коснуться ткани у ее запястья, спросить, что было сегодня на занятии.

Но нужный участок неба уже подходил.

Он вернулся к окуляру.

Работа снова собралась в последовательность коротких точных действий. Светлая точка, нить, удар часов, названное число. Раймунд знал свой голос в такие минуты: ровный, без лишнего воздуха. Даже собственного тела он почти не замечал, пока не приходилось менять положение. На третьей отметке за окном скрипнул флюгер. Генриетта повернула голову; он увидел движение, но не отвлекся. Закончил. Повторил последние числа. Встал.

— Теперь? — спросила она.

Он посмотрел на часы. Восемь без десяти. Должно было получиться раньше.

— Теперь.

Сильвестр вошел как раз в эту минуту, с листом, перегнутым вдоль. Приветствовал Генриетту и положил лист на край стола.

— Здесь расхождение с предыдущей ночью. Небольшое. До следующей серии посмотри, пожалуйста.

— Сейчас? — спросил Раймунд.

— Если после, мне придется ждать ответа до утра.

Генриетта уже встала. Она взяла свою накидку со скамьи за дверью и вернулась, держа ее на сгибе локтя.

— Я пока посмотрю карту еще раз.

— Это на несколько минут, — сказал он.

Сильвестр проводил ее взглядом, потом повернул лист к Раймунду. Никакой хитрой сложности там не оказалось: разные способы округления, которые следовало привести к одному, прежде чем переносить значения в общую таблицу. Раймунд быстро проверил сумму, отметил нужную строку. Потом обнаружил, что сам торопливо поставил знак не туда, и переписал пояснение полностью.

Когда он вышел в малый зал, Генриетта сидела на скамье. Карта осталась без внимания. Накидка была у нее на плечах.

— Прости, — сказал он. — Уже все.

— Что было не так?

— Округление. Объяснять?

— Нет. Иначе я начну спорить, и мы останемся здесь до завтра.

Она улыбнулась, но не встала сразу. Раймунд протянул руку. Генриетта вложила в нее свою, и он почувствовал, как сильно ждал этого простого согласия.

На наружной площадке пахло остывающим камнем. Над Борнфельдом еще держалась светлая полоса, ниже горели окна. Отсюда невозможно было увидеть их дом: Круглая улица терялась за крышами, и только высокая печная труба у рынка помогала угадать направление. Раймунд показал ее.

— Значит, наш дом там? — спросила Генриетта.

— Примерно.

— Очень неточный ответ для человека с таким количеством делений.

— У нашего дома нет собственного светила над крышей.

— Жаль. Я бы предпочла желтое.

Он встал рядом, положив локти на каменное ограждение. Здесь они были почти одинакового роста: Генриетта оперлась на невысокую ступень, с которой днем посетители рассматривали город. Он заметил это и удержал ее за талию, когда она повернулась.

— Я стою прочно.

— Я вижу.

— Тогда зачем держишь?

— Потому что хочу.

Она придвинулась ближе. Ветер поднял край накидки, и Раймунд прижал его к ее плечу. На площадке было прохладно, но под тканью он почувствовал тепло. Генриетта смотрела на него, уже не на город.

— Ты сегодня совсем другой, — сказала она.

Ему не понравилось слово «совсем».

— Другой?

— Когда называешь числа. Я тебя знаю, а голос такой, будто ты меня сейчас попросишь выйти и не мешать.

— Я не хотел...

— Да не сейчас. Я говорю, когда работаешь. Мне даже понравилось. Только я сидела и вспоминала, что этот серьезный человек позавчера не мог натянуть наволочку на подушку.

Раймунд рассмеялся. Напряжение отпустило так быстро, что он понял: все эти дни ждал от нее какой-то оценки устроенной комнаты, удачного сна, своего довольства. Генриетта ничего не говорила. Он тоже не спрашивал, потому что всякий раз находилось дело попроще.

— Подушка сопротивлялась сознательно, — сказал он. — Я проверил.

— Не приписывай ей лишнего. У нас и так слишком много предметов с привычками.

Он повернул ее к себе. Поцелуй начался спокойно, почти осторожно, а потом Генриетта взяла его за воротник так же, как дома, и Раймунд забыл про ветер. Рука скользнула с ее плеча на спину. У него было пятнадцать минут; от этой мысли хотелось смеяться и сердиться сразу. До свадьбы они находили целые вечера, хотя работали там же, ходили теми же дорогами и сутки были ничуть не длиннее.

Генриетта первой чуть отодвинулась.

— Не смотри на часы у меня за спиной.

— Я не смотрел.

— Собирался.

Он опустил голову, прислонился лбом к ее лбу.

— Собирался.

Она провела пальцем по его брови. Неспешно, будто никакого времени вообще не существовало. От этого простого движения желание стало сильнее, чем от поцелуя. Раймунд поймал ее ладонь, прижал к губам.

— Я хочу завтра сесть с тобой за наш стол и никуда не уходить, — сказал он.

— Уйти тебе все-таки придется.

— Знаю.

— Но до этого посидим. С шести до восьми. Леокадия, Сильвестр, Беатриса. Пять человек, один пирог, никаких подвигов.

— Пирог?

— Открытый, с луком. Ты его любишь.

— Я думал, будет хлеб и сыр.

— Хлеб и сыр тоже. Но пирог я могу сделать спокойно. Тесто простое. Не смотри так, я уже не собираюсь накормить улицу.

Он не знал, как именно посмотрел. Вспомнил кухню после их большой закупки и поспешил убрать руку с ограждения, чтобы обнять ее двумя руками.

— Я порежу лук. И накрою стол.

— Тогда договорились.

Внутри пробили часы. Не те, по которым делали точные отметки, а обычные, в нижнем помещении. Раймунд услышал их сквозь камень и понял, что пора возвращаться.

Генриетта тоже повернулась к двери.

— Я могу еще немного посидеть внизу, — сказала она. — Или уже лучше идти?

Он хотел ответить «останься». Представил ее на скамье, все время прислушивающуюся, не идут ли его шаги, и себя у трубы, считающего минуты до следующего промежутка. Потом придется снова сказать, что промежуток оказался короче.

— У меня дальше почти без перерыва, — сказал он. — Я бы попросил тебя остаться, но это будет просьба ждать.

—