Рождество по-эльфийски. Напарники без цензуры - Леси Филеберт

Последнее, что запомнил перед полной отключкой, — это холод наручников на запястьях. И стальной голос Эльмара Каллоса:

— В камеру его.

А затем меня поглотила тьма...

***

Мне хорошо известно, что после парочки бокалов игристого айлинора беседа легко и непринужденно превращается в утечку информации. После трех — в утечку мозгов. А вот во что превращаюсь я после четырёх бутылок темного айлинора, мне известно не было. До этого дня. И теперь я лелею мечту вернуться в то райское время неведения, честное слово!

Сознание возвращалось с явной неохотой, будто продираясь сквозь густую, липкую патоку, в которую щедро добавили битого стекла и раскаленных гвоздей. Первым делом я ощутил боль: голову раскалывало на части, будто внутри нее маленькие гномы с отбойными молотками устроили соревнования с орками на кровавой арене в клубе «Шипастый шип». Каждый удар пульса отзывался огненным взрывом в висках, тело ломило, будто меня использовали в качестве тренировочного манекена для группы захвата, горло пересохло и саднило, а во рту был мерзкий вкус крови и перебродившего айлинора.

Я попытался пошевелиться и понял, что лежу на чем-то твердом и холодном. Сквозь полуприкрытые веки увидел мутный серый свет, льющийся откуда-то сверху, и силуэты железных прутьев. Пахло сыростью, антисанитарией и отчаянием.

Где я? Что со мной произошло?

Стоило пошевелиться, как память накрыла волной, такой же тяжелой и холодной, как каменный пол подо мной.

Протараненные ворота, разбитая статуя, крики со всех сторон... Тела стражников, сложенные в буквы... Еления в окне. Её лицо, искаженное ужасом. Холод металлических наручников на запястьях.

Стыд. Жгучий, всепоглощающий, кислотный стыд залил меня с головой, и я сжался в комок, застонав от физической боли в голове и моральной — во всем остальном. Боги, что я натворил? Я, Лунтьер Брандт, верховный маг, искусный дипломат, самый высокооплачиваемый полиглот-переводчик в мире, представитель Искандера... вломился в особняк геросского генерала, устроил погром, избил стражу и... сложил из людей признание в любви.

Я открыл оба глаза и огляделся. В полном ступоре уставился на решетку. Потом застонал, снова прикрыв глаза, осознав, где я.

Поздравляю самого себя — я оказался в камере предварительного заключения! До сей поры за решеткой я пребывал лишь в те моменты, когда допрашивал преступников. А теперь вот — сам оказался на их скамье... Вернее — прямо на каменном полу смрадного подземелья. Поаплодировал бы себе, да меня так сильно мутило, что я едва сдержался, чтобы не украсить пол шедевром содержимого своего желудка.

— Эй, новенький, полегче, — раздался хрипловатый голос справа. — Не советую тут блевать — придет дежурный, заставит убирать. Тебе их методы принуждения не понравятся.

Я вновь разлепил веки и с трудом повернул голову. В углу, прислонившись к стене, сидел здоровенный полуорк. Босой, одетый в тёмно-синюю кофту на молнии с капюшоном, в очень пыльные брюки, а взгляд его выражал философское спокойствие человека, видавшего виды.

Я простонал в ответ, не в силах вымолвить ни слова. Каждый звук отзывался в черепной коробке адской болью.

Мужчина-полуорк понимающе хмыкнул.

— Похмелье? — сочувственно произнес он. — Огненного эля перебрал?

— Темного айлинора, — просипел я, с трудом узнав собственный голос. — И еще меня эльфы магией приложили...

Я медленно поднял руку, коснувшись затылка, который болел так, будто меня оглушили ударом биты.

— Это ж как надо было эльфов выбесить, чтобы тебя, аристократа, по затылку чем-то приложили?

— Я очень старательный. Во всем.

— Ну ты чудак! — усмехнулся мужчина, качая головой.

Да, это самое мягкое слово, которое можно было подобрать относительно моей персоны в сложившихся обстоятельствах.

Я вновь прикрыл глаза, словно пытаясь сбежать от реальности, но она наступала по всем фронтам. Мне было ужасно, мерзко, гадко и безумно стыдно. Как я докатился до такого состояния? Как я, вышколенный дипломат, дошел до состояния такого айлинорного опьянения, что пришел к выводу, что идти к Елении на таран — это наилучший выход в сложившихся обстоятельствах? Позорище!

Адекватных ответов на собственные же вопросы у меня не было.

Впрочем, нет, я понимал, что всему виной моя эмоциональность и амбициозность, помноженные на страх за Елению, чувство вины и невозможность быть рядом с любимой девушкой, которую я случайно чуть не убил. А еще сказывался энергетический всплеск, конечно: я действительно черпнул слишком много силы из Елении и задействовал свою магию стирания объектов окружающей действительности в беспрецедентном для меня масштабе, а такие фокусы не могли пройти бесследно. Вот меня и лихорадило — во всех смыслах того слова.

Это был акт отчаянного безумия, и я даже думать не хотел о том, что думала обо мне Еления, когда выглянула в окно и увидела, кхм... Мое «признание в любви». Сейчас мне захотелось провалиться сквозь землю.

Но стыд быстро сменился холодной, липкой паникой. Где именно я нахожусь? В какой конкретно тюрьме? Что со мной будут делать? Где Еления? С ней всё в порядке? Каллос не воспользовался её слабостью?

Я посмотрел на свои запястья. Наручников на них сейчас не было, как не было и связного браслета-артефакта. Видимо, стражники все артефакты отобрали и швырнули меня отсыпаться в камеру с антимагическими решетками.

Я застонал громче и, цепляясь за прутья решетки, кое-как поднялся на ноги. Мир поплыл, но я заставил себя держаться вертикально, буквально повиснув на решетке.

— Эй! — хрипловатым голосом крикнул я. — Сторож! Дежурный! Ко мне!

Полуорк за моей спиной вздохнул:

— Эльфы такие вопли ох как не любят. Советую заткнуться.

Но я не слушал. Паника гнала меня вперед.

— Мне нужен адвокат! Или посол! Я требую связаться с посольством Искандера! Или дайте мне связаться с кем-то из родственников! Немедленно!

Пить... Пить хотелось нещадно, в горле жутко пересохло, голова кружилась, как на карусели.

В коридоре зазвучали шаги, тихие, размеренные, неторопливые. Из полумрака возникла фигура светловолосого эльфа в идеально отглаженной форме стражника, он выглядел так, будто только что сошел с парадного портрета, холодный, невозмутимый и смертельно скучающий. В руках он держал тонкую железную трость.

— Слышьте, вы, любители телесной каллиграфии! — его голос прозвучал громко и ясно, как удар хлыста.

Он подошел к решетке и с отвратительным, звенящим лязгом ударил тростью по прутьям прямо перед моим лицом.

Звук был оглушительным, и я взвыл