Вторая жизнь. На этот раз я не ваша, дракон - Майкл Скофилд

Когда он ушел, я спросила:

— Вы ему доверяете?

— Я доверяю его привычке читать бумаги, прежде чем ставить печать. Сейчас это полезнее личной симпатии.

Дом Рейнара стоял на тихой улице у старой городской стены.

Я ожидала увидеть что-то суровое: высокую ограду, тяжелые ворота, узкие окна. Дом оказался невелик, сложен из темного кирпича, с покатой крышей и садом, в котором давно пора было подрезать смородину. У крыльца лежала перевернутая скамья. Одна ножка была заменена новой, еще светлой.

Перед тем как впустить нас, Рейнар обошел участок с пожилым соседом, присматривавшим за домом. Проверил заднюю калитку, следы возле сарая, незапертое окно кухни. Сосед обиделся на последнее.

— Я проветривал.

— Я помню.

— И ничего у тебя не пропало.

— Я тоже рад.

Они говорили как люди, давно выяснившие все важное и теперь обсуждавшие только старые раздражения.

Мне почему-то стало легче.

В доме пахло холодной печью и сухим деревом. На кухонном столе стоял пустой кувшин, вверх дном. На стене висели три разных ковша. У одного вместо ручки была приделана ветка.

— Здесь работает приличная половина вещей, — сказал Рейнар, заметив мой взгляд. — Остальные Торен запрещает выбрасывать.

— Это мой лучший ковш, — донеслось из прихожей.

Лекарь пришла через полчаса. К этому времени Торен сидел у окна, а Рейнар разложил на столе чистое полотно, принес кипяченую воду и отыскал в шкафу бутылку крепкого спирта.

Я попыталась помочь, но только мешала на узкой кухне.

— Принесите подушку из моей комнаты, — попросил Рейнар. — Сверху, первая дверь.

Лекарь развернула повязку. Торен побледнел. Я увидела рваную, воспаленную рану и отвернулась ровно настолько, чтобы не сделать ему еще хуже своим выражением лица.

— Пальцами шевелить можете?

— Могу.

— Покажите.

Он показал. Указательный двигался хуже остальных.

Женщина спросила, чем промывали рану, сколько времени прошло, была ли лихорадка. Рейнар отвечал коротко, не перебивая Торена, когда тот мог ответить сам.

Потом я держала лампу.

Никакого светящегося чуда не случилось. Лекарь очистила рану, наложила швы, коснулась краев двумя пальцами, и кожа вокруг на мгновение сделалась теплее. Торен выругался.

— Да, чувствительно, — согласилась она. — Зато отек будет меньше. Клинок этой рукой не держать. Повязку менять каждый день. Если начнет тянуть к локтю или поднимется жар, зовите сразу.

— А когда можно будет…

— Когда я скажу.

Торен закрыл рот.

Я принесла подушку под его руку. Рейнар налил лекарю воды, выслушал указания еще раз и записал их на обороте старого счета.

Это маленькое движение оказалось для меня важнее обещания защитить.

Он не решил, что запомнит все, потому что привык командовать.

Мое запястье лекарь тоже осмотрела. Кость была цела; потребовались холодная повязка и несколько дней без нагрузки. Ссадину на колене она обработала так, что я чуть не выронила лампу.

— С этим жить будете, — сообщила она.

— Благодарю.

— И перестаньте извиняться за то, что сидите. Я же вам сказала сесть.

После ее ухода я поднялась в отведенную мне комнату.

Кровать, узкий шкаф, стол под окном. На подоконнике — круглый след от горшка, которого давно не было. За стеклом колыхалась ветка яблони.

Рейнар поставил у двери таз с водой.

— Ключ внутри. Наружного у меня нет. Если понадобится что-нибудь, я внизу.

Я посмотрела на замок.

Язычок потемнел, накладка была поцарапана. Но ключ оставался у меня.

— Спасибо.

Он хотел еще что-то сказать, но передумал и ушел.

Я закрыла дверь.

Повернула ключ.

Потом еще долго стояла, прислушиваясь к тому, как никто не требует открыть.

Проснулась я от стука.

В комнате было темно, и на одно страшное мгновение я забыла, где нахожусь. Мне показалось, что сейчас откроется дверь, Валент войдет с подносом, а мое тело опять станет тяжелым, непослушным, чужим.

— Аделина? — позвал Рейнар. — Я оставлю еду снаружи. Торен предупреждает, что похлебка в моем исполнении остывает быстрее, чем улучшается.

Я лежала, не двигаясь.

Шаги удалились.

Несколько минут спустя я открыла дверь. На полу стоял поднос: миска, хлеб, чашка с водой и яблоко. Никакого чая.

Я села за стол и съела все, кроме яблока. Его оставила на утро.

Это не было доказательством того, что я научилась доверять. Просто мне очень хотелось жить, а для этого приходилось есть.

Утром я спустилась раньше остальных.

Кухня встретила меня вчерашним беспорядком. На столе остался открытый пузырек лекарского настоя, у очага — зола, в раковине — две миски. Я вымыла миски одной рукой, потом попыталась поднять тяжелый чайник и тут же поставила обратно.

— Лекарь, кажется, велела беречь запястье.

Рейнар стоял в дверях босой, в рубашке с расстегнутым воротом. Волосы после сна топорщились с одной стороны.

Я настолько не ожидала увидеть его таким, что забыла ответить.

Он подошел к очагу, посмотрел на чайник и взял его сам.

— Я могла позвать, — сказала я.

— Могли.

— Не хотела будить.

— Тогда вода могла подождать.

Валент тоже умел говорить спокойно. От этого я до сих пор иногда слышала упрек там, где его не было. Я прислушалась к себе и обнаружила, что уже собираюсь перечислить все полезное, что успела сделать.

Вместо этого села на табурет.

— Доброе утро, — произнесла я.

Рейнар оглянулся.

— Доброе.

На щеке у него остался бледный след от подушки. Я посмотрела на чайник.

После завтрака мы занялись письмами.

Рейнар предложил вызвать писца домой, но я покачала головой.