Дикий - Нира Страусс

Я задел костяшками пальцев выступ тазовой кости, пока мои губы невесомо касались её виска. Я боролся с соблазном секунду, две, три… А затем напомнил себе: её нужно отмыть. Это меньшее, что я должен сделать. Заботиться о ней. Дарить ей наслаждение.

Я не был тем самцом, которого она заслуживала: я оказался не способен даже защитить её как подобает, но эту задачу я выполню безупречно — или провалюсь в преисподнюю.

Когда моя ладонь накрыла её лоно, я обнаружил его пылающим и влажным. Фэй била непрерывная дрожь, так что я прижал её спиной к мокрому кафелю и крепко зафиксировал, не переставая ласкать. Вперёд и назад, не пропуская ни единого миллиметра. Я упёрся предплечьем в стену над её головой и спрятал там лицо. Спрятал от неё клыки, фермент, приливавший к дёснам, шипики, набухавшие на языке.

Я сосредоточился исключительно на ней. На её наслаждении. На её покое.

— Реми… — простонала она. Она вцепилась в моё предплечье и попыталась отвести его вниз, желая увидеть моё лицо: — Что?.. Что ты делаешь? Пожалуйста…

Я сглотнул с такой силой, что, казалось, кадык вот-вот треснет напополам. Кисло-сладкая жидкость обожгла горло. Фермент.

Я ускорил движения пальцев, чтобы отвлечь её. Это сработало. Как бы сильно она ни рвалась поговорить со мной, жажда разрядки оказалась сильнее. Её ногти впились мне в грудь, а с губ срывался стон за стоном, разбиваясь о мою кожу. Когда она приподнялась на цыпочки, как в прошлый раз, я понял: она на грани. Я уделил всё внимание клитору — набухшему и мучительно чувствительному — и прикусил собственную губу до крови ровно в тот момент, когда её лоно свело судорогами оргазма. Я вцепился в эту боль, лишь бы заглушить мысли о том, как невероятно ощущались бы эти толчки на моём члене.

Пользуясь её оцепенением, я быстро ополоснул нас обоих, вытащил её из кабины и принялся вытирать. Растирал полотенцем длинные тёмные волосы — методично, глухо игнорируя её взгляды, её вопросы, всё на свете.

Я случайно поймал её взгляд — и мучительный электрический импульс прострелил позвоночник, парализуя руки и ноги. Я так и замер на месте, запутавшись пальцами в мокрой ткани полотенца и её волосах.

— Скажи мне, что с тобой, или я прямо сейчас уйду и оставлю тебя одного.

Мой ягуар взревел раненым зверем в глубине сознания. Уйти? Бросить нас?

Но больнее всего хлестнула скрытая в её голосе безысходность.

Я окинул взглядом её лицо. Её красота ударила под дых, точно тяжёлый сапог. Она ошеломляла. Эти невероятные глаза. Зрачок в форме звезды. Золотистая кожа, очерченные уголки губ, сила, пульсировавшая под кожей песней, которую невозможно было заглушить.

То, что она разглядела в моих глазах, заставило её дрогнуть.

— Реми… — прошептала она с бесконечной нежностью.

Этот шёпот снял оцепенение, и я снова упёрся взглядом в стену. Я туго запахнул на ней махровый халат, снова поднял на руки и отнёс на кровать. Едва оказавшись на матрасе, она тут же отодвинулась к дальней стенке, освобождая мне место рядом.

Я зажмурился до цветных пятен, сжав кулаки на покрывале, и переждал очередной накативший спазм.

— Даже не думай спать на полу или в ванне, — сумел выдавить я осипшим, сорванным голосом.

— Откуда ты знаешь?..

Я натянул на неё одеяло до самого подбородка и вышел из комнаты.

***

Фэй понадобилось ещё три попытки, чтобы уяснить расклад. Всякий раз, когда она пыталась увязаться за мной из спальни, я просто закидывал её себе на плечо и швырял обратно на кровать. На третий раз она, растрёпанная и разъярённая в край, прокричала мне вслед:

— Я знаю, что ты творишь! Ты хоть представляешь, каких титанических усилий мне стоит прямо сейчас не устроить тебе орхиалгию несусветных масштабов?!

С абсолютно непроницаемым лицом я закрыл за собой дверь. Возясь на кухне, я вбил в поисковик планшета слово «орхиалгия». «Боль в одном или обоих яичках, которая может носить приступообразный или постоянный характер и длиться месяцами. Варьируется от лёгкого дискомфорта до острой боли — в виде спазма, судороги или ощущения защемления».

Я утробно замурлыкал, скорее гордый, чем обеспокоенный столь изощрённой угрозой своей пары.

Готовка для неё немного (совсем чуть-чуть) разогнала застилавший рассудок брачный угар. Я методично, пункт за пунктом, вычёркивал задачи из своего мысленного списка. Я выполню каждую безупречно, постепенно закрою все её потребности, а затем отступлю. Я справлюсь. Я смогу обойти все острые углы брачного танца, чтобы ей досталось лишь самое лучшее.

Если кто-то вообще был способен на такую хренову выдержку, то только альфа. Разве нет?

Великим поваром я никогда не был, но Инайя и остальные члены стаи всегда держали холодильник забитым до отказа, так что большую часть еды оставалось просто разогреть. Я вернулся в спальню с увесистым подносом, стоически игнорируя лазерные лучи глухого бешенства, которыми Фэй испепеляла меня взглядом.

Поставив поднос в изножье кровати, я сделал ей знак рукой:

— Иди сюда.

Несколько секунд она не двигалась, словно парализованная.

— Чем дальше, тем хлеще. Ты теперь подзываешь меня как комнатную собачонку?

— Нет, — смущённо пробормотал я. — Нет. Я просто…

— Нам нужно поговорить, Реми.

Я замотал головой. Инстинкт прямо твердил: разговоры — зло. Разговоры сейчас не в приоритете. Начни мы обсуждать произошедшее, она быстро поймёт, как сильно я облажался, и сбежит.

— Пожалуйста… Позволь мне накормить тебя. — Я опустился на колени у кровати и услышал, как у неё перехватило дыхание. — Пожалуйста, Фэй. Позволь мне…

Слова давались с мучительным трудом.

К счастью, её босые ступни мягко коснулись пола и приблизились ко мне.

— Просто знай: ты раздуваешь всё до абсурда.

Я торопливо закивал и принялся собирать для неё тарелку: запечённые овощи, ломтики мясной вырезки, нарезанный кубиками белый сыр, дольки авокадо и консервированный ананас. Я опустил тарелку ей на колени и нетерпеливо замер, ожидая, когда она возьмёт её руками. Так и не дождавшись, я чуть сильнее прижал край тарелки к её животу.

— Ох… ого, — выдохнула она едва слышно.

Я не сразу понял, в чём дело, пока не опустил глаза и не обнаружил собственные когтистые лапы, впившиеся в ковёр, и очередные разорванные в клочья штаны. Я частично перекинулся совершенно неосознанно. Такого позора со мной не случалось с самого детства. Нас с малолетства учили строго разграничивать позывы зверя и потребности человеческой сути, отделять его мысли и эмоции от разума.

Видимо, в брачном танце всё сливалось в единое целое.

Я снова вернул человеческий